Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 57 – Екатерина Насута

— Снег. Холод. Ледяное крошево в воздухе. Ветер. А лёд, он как стекло. На них наша одежда, которая вроде бы и тёплая, но не такая, как на Севере. И неудобная. Лёд пробивается в шерстяные штаны, налипает на шарфах. И ложится поверху коркой. Через неё не получается дышать. А стоит приспустить шарф, и ветер сразу по лицу, наотмашь, этим вот ледяным крошевом. Шкуру сдирает.

Я поёжился.

И не от рассказа, просто глаза Мишкины вдруг заволокло синеватой пеленой, причём в весьма буквальном смысле слова.

— А ещё одежда становится тяжёлой. Ноги проваливаются. Снегоступов нет. И каждый шаг требует сил. А сил почти нет. И они хотят остановиться, но идти надо, потому что остановка — это смерть. Кровь остаётся мелкими мёрзлыми каплями, и вот уже дети леса чуют её. Их голоса где-то там…

— Миш… у тебя глаза светятся синим.

— Извини, — он закрыл глаза. — Матушка предупреждала, что с силой не всё так просто. Что освоиться надо. Это займёт время. А ещё мне придётся уехать. Потом. Вернуть камень. Найти и вернуть. В общем, они шли несколько дней. Честно говоря, не знаю, как вообще выбрались. Наверное, дар помог. Обычный человек не сдюжил бы, а дарники — живучие.

Вот даже не знаешь в нынешних обстоятельствах, радоваться тому или нет.

С одной стороны, не будь тут папаши, глядишь, и Громовы живы бы остались. С другой… тот, кто затеял эту игру, действовал вдолгую. И нашёл бы других исполнителей. А потому фиг его знает.

Как там? История не знает сослагательных наклонений?

Или склонений?

— Уже потом буря потихоньку улеглась. Следы занесло. Да и вышли они к побережью, где не было власти шамана. И там сделали первую остановку, — Мишкины глаза посветлели. Синева отступила, но вот… — Что не так?

— Да как тебе сказать… у тебя глаза изменились.

— Сильно страшно?

— Не особо, — откликнулся Метелька, стоявший рядышком. — У Савки прежде пожутчее было. А потом ничего, поправился.

Ну не сам, высшие силы сподобили, но это так, мысли про себя.

— Ободок радужки тёмный остался, а сами белые такие… ну белые. Чисто, — я попробовал описать. — Не как снег, но почти.

— У моего деда… того деда, который шаман, было прозвище — Белоглазый, — Мишка закрыл глаза и потрогал веки.

— Ну, значит, в него пошёл, — Метелька кивнул. — Так чего? Ну, с камнем?

— В тот вечер они впервые развели костёр. Матушка добыла зайца. И наевшись, они заговорили о камне. Воротынцев пытался выспрашивать матушку, но тогда все говорили плохо. А Громов… извини, не могу назвать его отцом. Претит.

— Да и я тоже. Что? Думаешь, он со мной как-то иначе, — я махнул на Тимоху, который что-то обсуждал с Шуваловым. И явно вопрос касался дома. — Или с ними? Мы для него тоже были материал для эксперимента, не более…

Причём странно, что чужих детей он пожалел. Совесть стала просыпаться?

Или с возрастом понимание приходить, что не всё в мире просто?

— Так вот, — Мишка явно не собирался продолжать рассуждения, — когда вытащили камень, развернули шкуры, в которых он лежал, то Воротынцев взял его в руки, но закричал и выронил. Камень опалил его. И тогда Громов попробовал. Но с тем же результатом. Более того, на коже проступили нарывы, а когда он попытался воздействовать силой, камень ответил. И Громов его отбросил с криком. Из ушей и носа у него пошла кровь. Тогда-то и выяснилось, что только матушка способна прикоснуться к камню без ущерба для себя. Они же могут держать, но и то лишь когда камень плотно завёрнут в ткань или шкуру.