Книга Громов. Хозяин теней. 8, страница 1 – Екатерина Насута

Глава 1

Московская купеческая управа приступила к сооружению на Щипке обширной богадельни на 300 человек. Работы ведутся с таким расчетом, чтобы к осени все здания были готовы вчерне. Богадельня устраивается на средства завещанные П. М. Третьяковым в сумме свыше 1 000 000 ₽ По смете постройка зданий обойдется в 315 000 ₽

«Русь»

Дом, милый дом.

Ладно, не скажу, что милый и что сильно скучал. Но соседке, которая тотчас высунулась из-за забора, я помахал рукой. Тётка, правда, моментально скрылась, сделав вид, что её тут нет.

И думать не хочется, какие сплетни полетят по округе.

Тимоха выбрался следом.

Огляделся этак, с интересом и спросил:

— Значит, ты жил тут?

— Жил, — согласился я. — Но на подробности не рассчитывай. Я мало что помню. Так, отдельными кусками.

Тимоха толкнул калитку.

Надо же, не скрипит.

И двор обкосили.

Дверь поправили. Теперь на ней висел солидного вида замок, который Тимоха потрогал исключительно из интереса. А ещё, подозреваю, убеждаясь, что дверь эта, и замок, и вообще всё-то вокруг ему не мерещится.

Две недели.

Много это?

Мало?

Несколько дней в госпитале. И слёзы Татьяны, которые мне почему-то не хочется видеть, и я отворачиваюсь, пусть и понимаю, что плачет она от радости.

И Тимоху обнимает, не способная отпустить.

А он хмурится так, серьёзно, явно растерянный, потому что есть, от чего растеряться. И потом разговор. Долгий-долгий. Подробный. Тяжёлый. Ощущение грозы.

Буча, которая выбирается, чтобы улечься у ног. У неё снова длинное змееобразное тело и глаза навыкате, а что пока размер в четверть от себя-прошлой, так это мелочи.

Всё мелочи.

Кроме слов. Кроме рассказа, за которым скрываются потерянные дни и люди.

Вздох.

И стиснутые челюсти. Молчание. Тимохе тяжело принять, что деда больше нет. И Варфоломей ему был близок. И все-то, погибшие в поместье. Это я не знал ни имён, ни лиц, а для Тимохи — они утрата. Как и само поместье, бывшее домом. И видно, как Тимоха сжимает кулаки и разжимает. А Татьяна просто прижимается к нему, обхватывая огромную его руку своими. Он же, разворачивая её ладонь, водит пальцем по коже, которая всё равно не такая, какой должна быть.

И Татьяна смущается от этого внимания.

— Это уже пустяки, просто следы. Николай говорит, что со временем и они исчезнут, главное, я снова их чувствую, — она перебирает пальцами, быстро-быстро, будто играя на невидимой арфе. — Видишь?

— Вижу, — прозвучало это донельзя мрачно.

А я…

Я продолжал говорить.

Я никогда столько не говорил, как в ту ночь. И потому во рту то и дело пересыхало. Тогда Татьяна подхватывала рассказ. И снова, утомившись, отдавала мне. А Тимоха всё слушал и слушал.

И только ближе к полуночи мы замолчали.

— Вот… стало быть… как… я только и запомнил, что свет. Ещё подумал, что… дерьмо. Нельзя было Воротынцевым верить.

— Ну, теперь Воротынцевы в такой же заднице, как и Громовы, — сказал я. — Или почти такой же…

Потому что, пусть следствие и не завершено, но гадать нечего, кого на роль козлов отпущения определят. И кому придётся выплачивать компенсации, если не людям, то городу и Государю.

— А этот, значит, наш. Чтоб… ну, отец… — Тимоха качнул головой. — Это ж мало до греха не хватило… и дед не знал. Он бы не допустил и разговора про помолвку, не то, чтобы подписывать что-то…