Книга Дикий, дикий Запад, страница 86 – Екатерина Насута

— Мы?

— Не ты. Мы. И что ты принимаешь нас в доме как гостей.

Мне страшно. До того страшно, что зуб на зуб не попадает. А ноги подгибаются. Руки дрожат. Но я переступаю порог зала, который столь огромен, что стены его теряются в потемках. Правда, ненадолго. Мгновенье, и с тихим шелестом разгорается пламя в высоких чашах. А потом вспыхивают и стеклянные лампы, висящие под потолком, яркие, как само солнце.

Никогда таких не видела.

Зал по-прежнему огромен. Нет, он больше не кажется безразмерным, но все одно в жизни ничего подобного не видела.

И золота.

Мамочки, если это и вправду золото…

Золотом сияют стены.

И пол.

И потолок.

Колонны опять же… золотые цепи держат золотые чаши. Золотая лестница вздымается куда-то в сумрак, и на вершине ее виднеется огромный трон. Тоже, надо понимать, золотой.

— Милли! – донесся голос братца.

— Тут… в общем, охренеть! – от души выдохнула я, но тотчас себя одернула. Повернулась к трону и объявила: – Я принимаю этих людей. Существ. Тех, кто пришел со мной как гости.

Сказала это и прислушалась.

Тишина.

И? Как понять, получилось или нет?

Я выглянула за дверь.

— Готово, – сообщила я сиу. – А дальше что?

— Попробуй с лошадью. – Мне протянули повод.

Ну… из лошади, говоря по правде, так себе гость, даже если лошадь хорошая. Но не оставлять же их за дверью. И мы вошли. Я и лошадь.

Гроза окончательно успокоилась, а с нею и я.

Подумаешь, золотой зал. Случается. Чего уж тут теперь паниковать-то. Главное, что пустой. Ни покойников, ни чудищ, ни тумана. А золото… оно само по себе никому не вредило. Я ведь не собираюсь ничего брать.

— Милли?

— Все в порядке! – крикнула я через зал. Голос, правда, почти потерялся, зато эхо отозвалось.

Первыми вошли сиу.

Остановились, будто прислушиваясь к чему-то. И мне показалось, что предводительница вздохнула с немалым облегчением.

Следом появился Эдди и огляделся.

— Может, объясните, что это вообще было? – спросил он.

В себя Чарльз пришел не сразу.

Он плыл.

По реке. И река эта простиралась далеко вокруг. Тело ощущалось легким, невесомым. Он наслаждался этой легкостью, покоем. Река играла чудесную мелодию, и Чарльз впитывал музыку всем своим существом.

А потом его окатили водой и поинтересовались:

— Живой?

Чарльз выругался.

— Живой, – сказал тот, кто аккуратно устроил Чарльза у стены.

Стены теплой и неровной. И все ее неровности впивались в тело. Чарльз хотел пересесть куда-нибудь туда, где стена поглаже, но сил не осталось.

— Как голова?

— Болит. – Он позволил себя напоить.

И огляделся.

Горел костер. Уже до боли знакомый костер, разложенный на костях. Рядом, на одеяле, сидела Милисента, а за нею – троица сиу, словно свита.

Чарльз проморгался, вспомнив заодно, что произошло. И прислушался к себе. Нет. Ничего. Ни чудесных песен, ни желания служить кому-то, кроме Императора. Да и последнее не сказать чтобы слишком ярое.

— Мы… где? – Он огляделся, уже почти и не удивляясь.

В самом деле, если существует Мертвый город, о котором известно всем, кроме Чарльза и Географического общества, а в нем стоит дворец умопомрачительной красоты и великолепной сохранности, то почему бы в этом дворце не отыскаться и тронному залу?

Логично же.

А что золото… вон, помнится, Мариет утверждал, будто бы в Карнакском храме тоже пол золотыми плитами мостили. И серебряными. Или это был не Мариет?