Книга Почти цивилизованный Восток, страница 107 – Екатерина Насута

Ее слушали.

И не только мальчишка, который сидел тихо-тихо, но хотя бы как-то согрелся. Во всяком случае, уже не было ощущения, что рядом с Эвой ледышка.

— А ежели жена? – уточнила Агнесс.

— Тогда муж берет другую жену.

Эва точно не знала, но что-то ей подсказывало, что поверят и так.

— Нечестно выходит, – сказал кто-то.

— Можно подумать, у нас иначе… мужикам-то все можно, а бабе и чихнуть лишнего разу попробуй. Вона, батя мой чуть чего – сразу за палку брался, так мамку и зашиб. А судья сказал, что сама виноватая, что мужу перечила. И штрафу дал^[4]. Откудова штраф платить? Вот батя меня и запродал.

Сердце болезненно сжалось. Не должно так быть! Не должно. Вот вернется Эва домой и отцу все расскажет. Он ведь в Совете. И голос имеет. И пусть тоже расскажет остальным, чтобы закон приняли. Они ведь потому в Совете сидят, чтобы всякие законы выдумывать.

— А я сама ушла, – очень тихо произнесла девушка с длинными, почти в пол, волосами. Эти волосы лежали на плечах рыжим покрывалом. – Матушка всю жизнь работала и рожала. Работала и рожала. Вся высохла. И померла. А отец сразу, почитай, другую в дом привел. Помоложе…

— Злую?

— Нет. Тихая она. Сирота. Небось, другая не пошла бы. Он ее палкой бьет. И читает Писание, что жена мужа уважать должна. А сам ко мне полез однажды. Я и подумала, что, чем такое, лучше найти кого… но кого найдешь в нашей деревне? И сбежала.

Все замолчали. И кто-то опустился рядом, прижался к Эве.

— Господь не оставит детей своих, – уверенно произнесла очень красивая девушка. – Он любит всех, и оступившихся, и павших. Надо лишь покаяться.

Мальчишка вздрогнул, и Эва поспешно погладила его по руке, успокаивая.

— Тю, нам-то в чем каяться?

— В мыслях дурных. В неверии. В сомнениях, что душу обуревают.

— Да какие тут сомнения! – фыркнула Агнес, подбираясь поближе. И мальчишку толкнула. – Тесней садись. Так-то оно получше… У меня семь сестер. Бате надолго хватит, за меня ему вона, два золотых дали. А у младших и зубы целые. Только одна дурковатая, но это потому, что он по пьяни поленом в нее кинул.

— Помолимся…

— Вот не надо!

Они тихо переругивались, и было в этом что-то успокаивающее. А еще вместе и вправду теплее. Хорошо бы, чтобы Берти их всех выкупил. А потом бы передал маменьке, она входит в Попечительский совет. И в приюте для падших девиц нашлось бы место Агнесс. И остальным. Даже если они не совсем еще павшие.

Рядом мелко и нервно дрожал мальчишка. Но руки не убирал. Наоборот, неестественно тонкие пальцы сами вцепились в рукав Эвы.

Голова чесалась прямо-таки неимоверно. И я с трудом удерживалась, чтобы не поскрестись. А еще раздражали волосы, покрытые какой-то штукой, из-за которой они сделались твердыми, что у твоей статуи.

Корсет давил на ребра.

И я бы от него отказалась, но платье без него садилось как-то не так, и матушка велела не выкобениваться. Нет, сказала она иначе, но смысл один.

Платье…

Розовое, пышное, раздражающее этими вот оборочками да кружавчиками. Я себя давно уже такой дурой не ощущала. Но ничего, это же для дела.

Из кареты я почти вывалилась – благо Чарли поймал.

— Ты как?

— Спасибо, хреново, – честно ответила я. – Ненавижу розовое!

Он почему-то улыбнулся. И… и на нем тоже маска, черная, атласная, прикрывающая верхнюю половину лица. Моя же розовая и с перышками.