Книга Черный принц, страница 114 – Екатерина Насута

— Она горюет об исчезнувшем муже, – громким шепотом возвестила Марта. И приложила к напудренной щеке платок. – Он покинул ее сразу после свадьбы… такая трагедия.

В голосе не было ни капли сочувствия. Трагедия, как и все прочее в доме, изрядно постарела, покрылась пылью и трещинами.

Место по правую руку Ульне занял Освальд. Таннис он приветствовал кивком, но и только. Напротив него устроилась некрасивая женщина в черном наряде.

— Наша супруга. – Марта держала Таннис за руку липкими, жадными пальцами. – Она в трауре.

— Марта, – окликнул Освальд.

А женщина в черном судорожно всхлипнула, поднялась, и четки, которые она сжимала, задребезжали. А может, не четки, но серебряные тарелки… или канделябры… или стеклышки в уродливых окнах Шеффолк-холла.

— Да, Освальд? – Старушка съежилась, она смотрела на него, не способная скрыть ужас. – Я опять что-то не то сказала, да? Прости… ты же знаешь, я никогда не умела думать о том, о чем говорю… у нас траур… наш дорогой отец умер…

— Марта!

— Он ведь и вправду умер! – торопливо произнесла Марта и вытащила из ридикюля помятое печенье. Она бережно собрала прилипшие к нему пылинки, скатала и вытерла о платье. – Такая скоропостижная кончина… возраст, не иначе как возраст… нам всем так жаль, так жаль…

— Возраст, – глухо повторила женщина в черном, занимая свое место. Она держала спину прямо, а подбородок задирала так высоко, что шея ее изгибалась, а башня из темных волос опасно кренилась. – Бедный папа… я молюсь за его душу.

— Мы все молимся, – пробормотала Марта, отчаянно пережевывая печенье.

— Дорогой, – женщина отвернулась, – ей обязательно присутствовать за столом?

— Марте?

— Нет.

— Обязательно. Мы ведь говорили об этом. – Тон Освальда был мягким, но женщина отступила, она задрала подбородок еще сильней, и кожа на шее опасно натянулась.

Белая какая…

— Мы все – одна семья, – мягко заметил Освальд.

— Конечно, конечно… – Марта захихикала, роняя изо рта коричневые крошки. – Одна семья… как еще?

Таннис закрыла глаза, пытаясь отрешиться от дурноты.

Сон.

Безумный извращенный сон, рожденный страхами. Сейчас Таннис откроет глаза и обнаружит себя лежащей в постели.

Открыла.

Ничего не изменилось, разве что свечей поубавилось, но их все равно было чересчур много, и свет заставлял Освальда болезненно кривиться.

— Не волнуйся, дорогая, – сказала Марта, вытирая губы ладонью. – Ты привыкнешь. А хочешь, я тебе шарфик свяжу?

Старик обретался у самой реки. Черный, какой-то осклизлый с виду домишко почти съехал в воду. Он опирался на врытые в землю столбы, которые покрывал толстый слой ила и грязи. И, несмотря на холод, грязь эта продолжала гнить.

А может, и не грязь, но хозяин дома.

Он сидел на крыльце, широко расставив ноги, и полотняные штаны натягивались на коленях, а штанины задирались. Обмотанные тряпьем ступни гляделись непомерно большими.

Кейрен прижимал к носу платок, кляня себя за то, что не подумал о заглушках. И вообще, ведомый смутным предчувствием, полез сюда.

— От ить… смердит, – сказал старик, выбивая трубку о ладонь. На левой его руке сохранились два пальца и те слиплись, словно срослись.

Старик сунул руку в подмышку и поскребся.

— Блохи житья не дають. А ишшо ты приперся, господин начальник.

Зубов у него почти не осталось. И из распухших десен торчали гнилые пеньки.