Книга Черный принц, страница 238 – Екатерина Насута

Что?

Таннис показалось, что она ослышалась.

…выпустила…

…старуха в розовых платьях, с круглым нарисованным личиком, на котором давным-давно прижилась виноватая улыбка.

— Сказала, чтобы уходил… он вернется за тобой.

Ушел.

И вернется.

И значит, все будет хорошо, если… нет, зачем Марте лгать?

— Ульне умирает. – Она бросила быстрый взгляд на Грента, казалось, потерявшего всякий интерес к тому, что происходило в комнате. – Всем не до того… я знаю этот дом, девочка. Я очень хорошо знаю этот дом…

Она положила гребень перед Таннис.

— Освальд разозлится, – одними губами произнесла Таннис.

— Еще как. Он меня убьет. Он давно собирался, но Ульне ко мне привыкла. А он ее и вправду любит. Но Ульне не сегодня завтра умрет.

Марта вздохнула и поправила шаль, подхватив длинные ее хвосты, завязала узлом.

— И я с ней… так оно, может, и правильно будет. Всю жизнь вдвоем.

Грент отлип от стены.

— А ты пей чай. – Марта улыбалась широко, радостно, только руки ее, лежавшие на плечах Таннис, мелко дрожали. – Пей… так оно для всех будет лучше.

И Таннис безропотно приняла чашку.

Кейрен ушел.

Вернется.

А она подождет его на берегу… на белом-белом берегу, на котором в шахматном порядке лежат перламутровые раковины. Здесь море пахнет молоком и медом, а на песке остаются глубокие следы.

Кейрен найдет ее.

Когда-нибудь.

Кэри снились вороны. Черные-черные вороны с острыми перьями. Они кружили, заслоняя небо, и смеялись над Кэри.

— Кыш, кыш! – Кэри взмахивала руками-крыльями, но взлететь не могла.

Жарко.

И окно приоткрыто, тянет сквозняком, но ей все равно очень жарко.

Брокк ушел.

Куда?

Голова раскалывается просто и жажда мучит. Наверное, Кэри заболела. Конечно, иначе отчего комната так кружится? Стоять невыносимо тяжело. И она садится, вернее падает на кровать.

…ерунда какая, последний раз Кэри болела… давно болела.

— Ты проснулась? – Брокк явно всю ночь не спал.

Работал? Заработается он когда-нибудь. Глаза вон красные, воспаленные.

— Как ты себя чувствуешь? – Холодная ладонь легла на лоб.

— Лучше.

— Голова кружится?

— Кружится, – согласилась Кэри. С ним легко соглашаться, и хорошо бы, чтобы он не уходил. И хмуриться перестал.

— Пить?

— Хочется.

— Кэри… послушай меня, пожалуйста. Тебе нельзя пить много. И нельзя пить воду.

— Почему?

…потому что болезнь эта очень странная. И внезапная. Несвоевременная, хотя вряд ли в принципе существуют своевременные болезни. Но эта непонятная слабость и боль в висках, собственный пульс стучит быстро, мелко… мешает сосредоточиться.

— Что со мной?

— Ты заболела, но ничего серьезного…

…ложь. А прежде Брокк ей не лгал, и оттого вдруг становится страшно. Кэри пытается сжать пальцы, удержать его руку, но пальцы ее не слушаются.

— Ты поправишься. – Брокк, наклоняясь, целует в лоб. – Обещаю, Кэри. Ты поправишься и очень скоро. Верь мне.

Ей хочется, но страх не позволяет. И страх заставляет просить:

— Не уходи.

— Я должен. Я скоро вернусь. Обещаю, что ты соскучиться не успеешь.

Брокка выдает голос, нервный, нарочито-ласковый.

— Все серьезно, да? – Ей приходится отпустить руку.

— Все серьезно, – эхом отзывается он. – Ты меня простишь?

— За что?

— За то, что не уберег.

Рядом с ним страх отступает, и Кэри обнимает мужа, прижимаясь к плечу, от которого пахнет серебром и еще канифолью. Кажется – бертелью, которой он стекло заваривает.