Книга Смерть ничего не решает, страница 41 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

Она уже труп. Но трупом можно стать по-разному. Тому икке хотя бы больно не было. Наверное.

— Не обманывайся мыслью, что сможешь влиять на него. — Урлак подобрал четки. — Просто постарайся понравиться. Это твой единственный шанс. Используешь — будешь жить, не используешь… На все воля Всевидящего.

Воля Всевидящего и вино на дне бокала. Воля Всевидящего и решение, которое на самом деле уже принято. Воля Всевидящего и надежда, которой можно себя тешить.

А думается туго. В голове, залитой красным вином, одна-единственная мысль осталась: выжить. И отгоняя ее, Элья задала вопрос, который в данный момент показался наиболее важным:

— И вы не боитесь, что я его убью каким-нибудь стилом? Как врага своего народа?

— Хотел бы я посмотреть на эту попытку, — усмехнулся Урлак. — Как и на ее последствия для тебя. Кстати, ты говоришь о том народе, который отрезал тебе крылья и бросил умирать внизу?

Элья незаметно закусила щеку. Нет, конечно нет. Среди них множество хороших: и малышка Маури, и дядя, и Лаэн. Множество тех… Тех, кто подобно Раарду предпочел отвернуться.

Они ведь знали! И предупредить могли. Или нет?

— А вам какая выгода? — второй вопрос, лишенный смысла. Похоже, Элья бездарно расходует шансы в этом разговоре.

— Твоими устами сейчас управляет глупость, дерзость или вино? — холодно спросил Урлак. — Я сделаю вид, что причина — в крепком напитке из Катурра. И в том, что ты плохо себе представляешь, какие вопросы можно задавать посажному Урлаку, а какие — нет. Не считай себя чем-то большим, чем ты являешься. А являешься ты лишь подарком одного благородного человека другому благородному человеку.

И снова он говорил правду. Впрочем, Элья чувствовала, что кроме озвученных причин, были и другие. Раньше она без труда бы их разглядела. Как видит сейчас, что лед в глазах посажного — та же ненависть, только глубоко примороженная и обузданная. До поры.

— Подробности лично для тебя ничего не изменят, лишь помогут легче справиться с ролью. Но их мы обсудим в дороге. Из важного… — Урлак коснулся подвески, затем обеими руками век. — Я надеюсь, ты веришь во Всевидящего, Создателя и Разрушителя, Дающего и Берущего?

— Верю.

Копыта разбивали лед, мешая его с землею и жесткой травой. Черная жижа оседала на конских ногах и, к вечеру леденея, застывала каменной коркой. Каждый вечер её счищали, уговаривая лошадей потерпеть. И ведь терпели, пар выдыхая. Лишь влажные от дневного бега шкуры вздрагивали, когда больно становилось.

Элья постепенно привыкала к этому странному ритму, подчиненному одной-единственной цели — движению вперед. К запахам — конского и человеческого пота, навоза, дыма костров и приправленной острыми специями каши. К звукам — ржанию, голосам, звону, лязгу, топоту да скрипу. К ломоте во всем теле, вытеснившей боль заживающих ран, и каменеющим мышцам ног — прежде ей не доводилось столько ездить верхом.

Пожалуй, хуже всего было с холодом, от которого не спасал ни огонь вечерних костров, ни толстая куртка на меху. Он забирался под одежду, оседал на губах мелкими кусками льда и болью в горле, мешая говорить.

Впрочем, к этому Элья тоже привыкала.

Как и к суетливому толстяку в просторных черно-белых одеждах с символом Ока Всевидящего. Жрец — харус по-местному — появлялся по вечерам вместе с переносной треногой, котелком да кусками желтого воска.