Книга Эльфийский апокалипсис, страница 229 – Екатерина Насута

— Металл, – донеслось со спины. – Только голый металл как высший символ брутальности.

Незнакомая очень строгая девица чем-то напомнила Ивану учительницу хороших манер, нанятую бабушкой в надежде те самые манеры привить.

— Глафира. Кнопочкина, – представила ее Василиса. – Мы вместе под сценой прятались. – Хорошая рекомендация по нынешним временам. – Она личный менеджер и специалист по продвижению и брендированию.

— Интересный типаж… – Специалист чуть нахмурилась. – Извините, линзы выпали…

— Это бык, – пояснил Найденов, настороженно за нею наблюдая.

— Я вижу не настолько плохо. И поверьте, бык – не самое страшное, что может встретиться в шоу-бизнесе. Сделаем. Значит, рог нужен максимально брутального образа. Сталь или железо. И не надо пытаться сделать его под настоящий. Фальшивка всегда видна, а нам оно надо? – Яшка, Менельтор и Найденов дружно покачали головами. – Вот, стало быть… Надо только Элю найти. Лучшего визажиста я не знаю, а знакома со многими… – Она огляделась и сказала пререшительно: – Работаем!

Желающих возражать не нашлось.

Калегорм искренне старался не заснуть.

Жалких остатков сил, которые стремительно таяли в пропитанном тьмой месте, хватило, чтобы держаться на ногах. Он даже какое-то участие в дискуссии принял, а потом тихонько отступил в сторонку. И еще. И открыл тропу.

Та вывела к краю конопляного поля, и Калегорм с наслаждением опустился на чистую траву. Синеватые стебли склонились над ним, запахло свежим хлебом и молоком, и он закрыл глаза, позволяя утомленному телу провалиться в сон, правда, без особой надежды, что оно-таки провалится.

Вот только взяло и получилось.

Он точно знал, что спит, и удивлялся, и радовался, и надеялся, что сон будет длиться вечность.

Продлилось до полуночи, потому что спать на траве стало холодно, и еще комар сел на ухо. Калегорм его прихлопнул, но, кажется, слишком резко.

Больно. Он и вскочил.

— А я думала, – раздалось рядом, – что эльфов комары не кусают.

— Кусают. Но принято делать вид, что нет.

— Почему?

— Понимаете, это… вредит концепции бессмертных и великих, – признался Калегорм. – С одной стороны, перворожденные, а с другой – комары. Как-то оно не вяжется. А вы тут что делаете?

В свете луны Любима выглядела бледной и хрупкой.

— Вас стерегу.

— Зачем?

— Мало ли… Девочки ушли и вернутся не скоро. У них там костры, гуляния, ярмарка… Коровы и те собрались. Даже Стас с Аэной и этим, другим мальчиком.

— А вы остались?

— Я как-то… Сложно. Я так давно спала, а теперь будто потерялась. Дочка выросла. И совсем не похожа на ту, которую я во сне придумала. И Тася выросла. И тоже не похожа. И все-то вокруг другое. И мне страшно.

— Почему?

— Молока хотите? Я принесла. – Любима протянула горшок. – И хлеб. И сыра тоже. Подумала, что вы, наверное, голодны.

Голоден. И главное, чувство это, ноющее, тянущее, очень Калегорму нравилось. Оно было ярким, отчетливым, а молоко пахло травами.

Хлеб. Сыр. Конопля.

— Сложно все. И сказать особо некому, потому что получится, будто жалуюсь. А на что мне жаловаться, собственно говоря? – Любима сидела, скрестив ноги. – Я жива, все проблемы проспала, а теперь проснулась, когда снова все хорошо или почти хорошо. Мне сказали, дочь замуж выходит, в перспективе. И племянница…

— Вас это не радует?