Книга Дикарь, страница 190 – Екатерина Насута

— Пусть подготовят списки Исхода, — велел он.

— Какие?

— Все.

Кажется, там упоминалось что-то о падающих звездах. Хотя Верховный вполне искренне надеялся, что ошибается.

Лес. Дорога. Болота. Болота. Лес и дорога. Гнус норовит облепить, что людей, что лошадей. Запах пота, который с каждым днем становится все более едким, ощутимым. Чувство собственной слабости, ибо никому-то, помимо Ирграма, это путешествие не кажется тяжелым.

С ним больше не говорят.

Его вовсе будто бы и не замечают.

Все равно. Не привыкать. Ирграм сам знает, что слаб. И слабость эта лишь усиливается день ото дня. Что с ним сделали? Куда подевалась прежняя сила? И отчего теперь каждый вечер он падает на землю и лежит, глядя на небо.

Его конем занимаются другие.

А потом, позже, когда уже горит костер, когда над стоянкой разливается сладкий запах похлебки, вспоминают и про Ирграма. Его поднимают. Садят. Подносят к костру.

Суют в руки плошку с варевом.

И тогда он ест.

В какой-то день он так и уснул, сидя. И сквозь сон уже услышал:

— Ты уверен, что он дотянет?

— Нет, — ответил жрец. — Его тело слабо. И разум тоже. Мы ошиблись.

— И что делать?

— Средство есть. Но ему оно не понравится.

Ирграм ощутил, как на лоб легла ледяная рука неимоверной тяжести. И показалось, что еще немного и голова его треснет, расколется, а из нее потечет жидкий мозг. Но рука убралась.

И сон вернулся.

Сон был уютным, как старое пуховое одеяло. Он вернул Ирграма во времена, когда он, один из многих одаренных, верил в собственное светлое будущее и судьбу. Глупость какая. Нет светлого будущего. Ни у кого.

Из сна его выдернула боль.

Она рождалась там, в груди, где вяло стучало пронзенное жреческим ножом сердце. Ирграм хотел было закричать, но сумел лишь открыть рот. И в этот рот влилось что-то тягучее и сладкое. Он сделал глоток. И понял, что голоден.

Безумно голоден.

И еще глоток.

И еще.

— Молодец, — похвалили его и, подхватив под руки, помогли сесть. В руки сунули чашу и сдавили, помогая удержать. — Вот так. Пей. Потихоньку.

Ирграм пил.

Он сидел с закрытыми глазами, потому как солнце вдруг показалось невыносимо ярким, и пил. Глоток за глотком, боясь одного, что эта ароматная сладкая жижа иссякнет.

Это и случилось.

— Как вы себя ощущаете? — осторожно поинтересовался жрец. И отер губы Ирграма влажным полотенцем.

— Неплохо. Я заболел?

— Пожалуй, что так. К сожалению, мы вынуждены были спешить и оттого все пошло немного не так.

Глаза Ирграм все-таки открыл.

Свет больше не причинял боли. Да и чувствовал он себя много лучше. Грудь саднила. И боль шла откуда-то изнутри. Пальцы коснулись кожи, нащупав толстую гусеницу рубца. Свежего.

— Пришлось кое-что сделать, — жрец улыбнулся так искренне и светло, что щека дернулась.

— Что?

— Полагаете, вам нужно это знать?

— Да.

— Что ж… — Нинус задумался, правда, ненадолго. — Возможно, так и к лучшему. Когда вы отдали свою жизнь и сердце в дар, то дар этот был принят и возвращен. И оставайся вы на землях мешеков, вы не ощутили бы никаких неудобств. Напротив. Вы жили бы долго, не зная болезней. Ваше тело избавилось бы от многих слабостей, свойственных обычным смертным, вы обрели бы немалую силу. Во всяком случае так говорят свитки.

Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А взамен?