Книга Дикарь, страница 191 – Екатерина Насута

— Взамен — верность и служба, — жрец сидел на корточках. Он был бос. И ноги его покрывал толстый слой пыли, отчего казались они черными. — Давным-давно, во времена, которые ныне забыты и сама память о них стерта, и даже лучшие, сведущие люди лишены её, мир был сложен и жесток. Мне самому о тех временах поведали люди, коии полагали, что весьма скоро может случится так, что времена эти вернутся.

Он дышал спокойно и ровно. А Ирграм слышал, что дыхание это, что стук сердца. Стук завораживал. Он казался песней.

— Эти люди…

— Чистая кровь, — Ирграм облизал губы. — Я слышал. Одного из них. В допросной. Меня позвали. Тогда. Ты позвал. Так?

— Так, — жрец чуть склонил голову. А сердце его билось все так же ровно.

— Они убили. Всех там. Проклятьем. И девочку эту тоже. То есть, не убили, но из-за них она пропала.

— Все совершают ошибки.

— Ты один из них?

— Нет, — и снова ровный стук сердца, который понятен лучше слов. — Они искали пути ко мне. И потому приносили некоторые книги. Я читал. Признаюсь, не думал, что книги эти будут полезны.

— А… верховный?

— Он не читал. Его полагали чересчур старым и, как понимаю, преданным. Они ошиблись. Я не преступил бы свое слово и свою веру, но больше это не имеет значения. Важно лишь то, что мне удалось узнать. Так вот, когда-то давно, когда дети Цапли были сильны, а мир жесток, когда благословенная кровь возвращала к жизни проклятые земли, Императору служили особые воины. Алая сотня.

Ирграм издал нервный смешок.

— Они были свирепы. Быстры. Неуязвимы. Каждый был способен одолет десяток обыкновенных воинов…

— Я и с одним не справлюсь. Без дара. Если ты про это.

Жрец чуть склонил голову.

— Думаю, лишь пока. Ты меняешься.

— И кем я стану?

— Сложно сказать. Те свитки, в них были истории, больше похожие на сказки. О сыне бедняка, который так желал служить Императору, что взошел на вершину пирамиды и сам положил свое сердце к ногам богов, а после спустился, ибо великий дар жизни был возвращен ему. А с ним и сила. И право встать за плечом Императора, оберегая благословенную кровь.

— И чем он заплатил за такое счастье?

Не может быть, чтобы не было цены. У всего есть. А уж у возвращенной жизни и подавно.

— Я бы хотел иметь ответ. Но эти истории, они и вправду во многом вымысел. Он служил верно три раза по сто лет. И каждую луну на ложе его всходила новая дева.

Вот только дев Ирграму не хватало.

— Чтобы одарить его своей силой и жизнью.

Он подавил тяжкий вздох.

— Правда, те, кто вернул сии свитки, полагали, что дело не столько в девах, сколько в их крови, — доверительно произнес жрец. — А как выяснилось, то и мужская годна.

Он явно знал больше, чем сказал. Но спрашивать бесполезно. Ирграм коснулся шрама, который стал будто бы меньше.

— Слеза неба длит существование, — подтвердил его догадку жрец. — И плоть разумных.

— Плоть?

— Пока хватило крови.

Ирграм облизал губы, вспоминая сладкий вкус её. И вновь. Ни страха. Ни сожалений. Кровь? Крови в этом мире всегда было слишком много.

Жрец поднялся на ноги.

— Последнее. Даже на землях мешеков боялись возвращенных к жизни.

— Я понял, — Ирграм тоже встал.

Слабость отступила. Он слышал, как ровно и довольно медленно, словно нехотя, бьется его собственное сердце. И рядом, отзываясь на это биение, пульсирует огонь. Ирграм накрыл его рукой.