Книга Адаптация, страница 93 – Екатерина Насута

Визжат машины. И по жилам их летят электронные судороги. Взывают о помощи мониторы. А игла выкачивает все, что осталось от Евы.

– Скоро мы встретимся, – обещает смерть и, пряча в кармане халата шприц, задвигает заслонки век. Когда в палату вбегает врач, смерть стоит у изголовья. Смотрит на обожженное тело в жирной пене регенеранта.

– Ева умерла, – говорит Ева и, наклонившись, целует тело в лоб. – А знаете, почему? Нет? Потому что Ева может быть лишь одна.

Врач кланяется.

– Позаботьтесь, чтобы ее правильно похоронили. Пожалуйста.

Еве хочется быть милосердной.

В какой-то момент работы не стало. И как всегда это было похоже на то, как если бы Ева вынырнула из ледяной проруби. Ей позволили не просто вдохнуть, но дышать столько, сколько хотелось.

Тяжелый воздух со вкусом крови был чудесен.

Выбравшись из палаты, в которой бездвижно и тихо лежали раненые, Ева прислонилась к стене. Зверски хотелось закурить или хотя бы пожевать сигарету, сдабривая вкусовую гамму воздуха табачной кислотой.

Девочки-медсестры домывали пол.

Аккуратные.

Даже слишком аккуратные. И много их. В Омеге медсестер было двое, да и те после курсов первой врачебной помощи. Остальные – добровольцы. Правда, не случалось, чтобы в них нужда возникала. Если и случались ранения, то легкие.

Как здесь. Резаные раны. Колотые раны. Огнестрельные. Ожоги не выше второй степени и локализованные так, что зажили бы и сами.

Но ведь были же и другие раненые? Были. Ева сама видела. И Ева шла за ними, но по дороге потеряла. Наверное, этих все-таки в операционную доставили…

В операционной было пусто. Огромное пространство ее сохранило первозданную чистоту. Сиял разложенный на столике инструмент. Радовал глаз кант на простыне. Тускло поблескивал экран. И младенцем в пластиковых пеленках стоял медицинский модуль.

Ева даже глаза потерла, решив, что ей мерещится.

Ничего подобного. Операционной, если и пользовались, то бесконечно давно. Но чистоту поддерживали. И утку чертову притащили, воздвигнув на хромированную тушу аппарата искусственного сердца.

— Ну и куда ты попала, Ева? – собственный шепот показался громким.

И отзываясь на него, заскрипела дверь.

Ева бегом бросилась к медмодулю и, нырнув в нишу между аппаратом и стеной, затаила дыхание.

Ей кажется. Просто кажется…

По полу протянулась длинная тень, почти добравшаяся до Евиного укрытия. Ева замерла. И тень, насмехаясь, тоже замерла.

— Ева? Вы здесь?

Мягкий голос Игоря едва не вызвал вздох облегчения.

— Если вы здесь, то прятаться не надо…

Надо. Нельзя верить этому хлыщу, который пользуется женской туалетной водой и носит несочетаемые цвета и несочетаемые вещи. Это не преступление, но…

— Вы очень нам помогли.

Тень дернулась и перевернулась.

— Ева?

Евы здесь нет. Здесь никого нет. Уходи.

— Не надо бояться. Если у вас будут вопросы, то задавайте.

Будут. Вопросов у Евы превеликое множество. Например, о том, куда подевались раненые. И почему медсестры здесь странные. И еще зачем держать операционную, если ей не пользоваться.

И… и она не станет задавать их Игорю. Ева сама поищет ответы. Например, сегодня ночью.

Игорь открыл дверь без стука и вежливо попросил Тода:

— Вы не могли бы убрать оружие.

Тод убрал. Тод мирный, но правила общественного приличия требуют стуком известить о своем намерении войти в помещение. Нарушение этих правил может трактоваться как проявление агрессии. Тод должен защищать Айне от любых проявлений агрессии.