Книга Игла смерти, страница 53 – Валерий Шарапов

— Ладно, слушай, начальник. Ничего худого в этом деле за мной нет, поэтому базар как на духу, – созрел для признания Гармонист.

— Погоди, блокнот достану, – Старцев полез в карман пиджака за блокнотом и карандашом.

— Мы с Гиви в Грохольский наведывались нечасто. Он с мая месяца раза три-четыре, я и того меньше. Не понравилась ему доза, которую давеча намутил Белуга.

— Это который Адам Бернштейн?

— Он самый. Хитрожопый, как все одесские евреи, – никогда не вскрывает ампулы при клиентах. Завсегда приносит препарат в шприце. А сколько там и чего – только он, падла, и знает. В общем, вчера Гиви встал на дыбы и пригрозил ему перышком. Короче, Белуге пришлось вскрывать ампулы и набирать шприц при нас.

— Так-так, – мигом ухватил суть Старцев, фиксируя ее в блокноте. – Хочешь сказать, что вчера вы заполучили по ампуле чистого препарата, а до этого Белуга его нещадно разбавлял?

— Точно. Золотую фиксу даю – так и было, – поклялся блатной.

— А кому принадлежал притон? – осторожно поинтересовался Иван Харитонович.

— Вроде Лёве Северному. Но я точно не знаю – мне оно до газового фонаря.

— Ты с Лёвой знаком?

— Ну, как сказать?.. Виделись, здоровкались, но дружбу не водили.

— Других гостей из вчерашних знал?

— Не, начальник, первый раз их рожи срисовал. Ну, окромя Гиви, конечно.

— Слушай, тезка, беседуя с Белугой, я подметил, что он довольно разговорчивый тип, верно?

— Есть у него такая придурь, – согласился Гармонист.

— Не доводилось ли, случаем, слышать, где они разживаются этим препаратом?

— Не, – мотнул Фарин головой. – Белуга базарил о чем угодно: о ценах на рынке, о больной печени, о погоде в родной Одессе… О серьезных делишках помалкивал.

Все, что выложил Гармонист, походило на правду. Записывая последние показания, Старцев сломал карандаш. Кончик грифеля полетел на пол. Ножа для очинки карандаша с собой не было.

Чертыхнувшись, он спрятал блокнот в карман и, направляясь к двери, сказал:

— Похвальная честность, я так не умею.

— Так и знал, что не отпустишь, – буркнул в спину Фарин.

— Да не переживай ты, Иван Иваныч, – остановился на пороге сыщик. – Пока идет следствие, не отпущу – права такого не имею. А разъясним все, поставим последнюю точку в деле, и иди на все четыре стороны. Ну, ежели ты чист и такой же пострадавший, как сам заявляешь…

— Вы правы, гражданин начальник, до определенного момента у меня была приличная жизнь: профильное образование, должность, хорошее жалованье, отдельная квартира (правда, небольшая) и даже супруга. Молодая, красивая и любящая жена. Мы даже хотели обзавестись детьми.

— По какой же причине, Петр Терентьевич, вы так опустились?

— Да по очень простой и совершенно от меня не зависящей.

— Это как же так?

Воскобойников поглядел на Ивана Харитоновича с невыносимой жалостью, будто тот сию минуту очнулся от многолетней спячки и не ведал о происходящем в стране.

— В тридцать восьмом году какой-то нехороший человек написал на меня кляузу. Да-да, не удивляйтесь – именно кляузу, потому что через четыре года выяснилось, что я ни в чем не виноват. То есть абсолютно. И ни в чем, – глядя в окно пустым взглядом, начал рассказывать о своей жизни Петр Воскобойников.

Беседа с ним происходила в похожей одноместной палате, только этажом выше. Антураж помещения был тоже узнаваем: узкая солдатская кровать, застеленная серым казенным бельем, решетка на единственном оконце, скучавший в коридоре сотрудник НКВД.