Книга Игла смерти, страница 92 – Валерий Шарапов

Авиатор мастерски исполнял роль. Он вообще по жизни был неплохим актером, а уж теперь, когда его сцапала уголовка, сам бог велел придумывать линию своего поведения и играть тяжелобольного. Чем он и занимался на протяжении последней недели. Действительно плохо ему было первые двое-трое суток после ранения на Ленинградском – в те дни и притворяться не приходилось. Он потерял много крови, испытывал жуткую слабость и часто проваливался в беспамятство. А потом вдруг понял: стоит закрыть глаза, как медперсонал и наблюдавшие за ним легавые оставляли его в покое и на цыпочках покидали палату.

«Видать, я им крепко нужен», – догадался Борька. Тем и пользовался. Подойдет к кровати мужичок в офицерской гимнастерке под белым халатом, наклонится над изголовьем и так чувственно, с придыханием:

— Гулько-о. Гулько-о, вы меня слы-ишите?..

Слышать Гулько слышал, да реагировать не желал. Лежал с сомкнутыми веками и тихо постанывал. На том допрос и заканчивался.

Однако доктора и медсестры расстарались, раны подживали, и скоро в театральном спектакле должна была наступить развязка. Борька это чувствовал и отчаянно искал выход из положения.

Суббота с воскресеньем прошли спокойно – в эти дни оперативники и следаки постояльцев больницы беспокоили редко. В понедельник 3 сентября в палату № 4 легавые заглядывали дважды и оба раза недвусмысленно намекали на то, что комедия затянулась.

И вот настал час, когда от него потребовались решительные действия.

Прислушиваясь, Авиатор откинул одеяло, сел. На улице вечерело, но до наступления темноты оставалось немногим более часа. Доктора, сестры и нянечки, за исключением дежурного медперсонала и охранников, закончили работу и давно покинули больницу. В коридоре второго этажа было тихо. Зато с улицы доносились крики бесновавшейся детворы.

Нацепив на босые ноги казенные тапочки, Борька встал, осторожно ощупал забинтованную спину в районе поврежденной почки. Зашитые раны саднили, побаливали, не позволяли напрягать мышцы и делать резких движений. Покосившись на дверь, он на цыпочках подошел к окну.

Прямо под окном проходила неширокая полоска больничной территории, огороженная трехметровым забором. За высокой оградой – в тенистом дворе трехэтажного жилого дома – била ключом совсем иная жизнь. Между деревьев, лавочек и цветочных клумб носились пацаны школьного возраста. Они-то и притягивали внимание Авиатора.

Вдоволь насмотревшись на подвижную игру, он потихоньку подвинул шпингалет и потянул оконную створку. Скрипнув, она поддалась. В палату тотчас ворвался свежий уличный воздух, а заодно и детские крики. Борька беспокойно оглянулся на дверь. В коридоре уличный шум, к счастью, никого не заинтересовал. Можно было заняться запланированным делом.

О том, что окно открывалось, он узнал сразу, как только смог вставать с кровати. Однако оконная решетка, несмотря на тонкие прутья, сидела в камне прочно. Взяв старую газету, Борька достал из щели спрятанный обломок грифеля, найденный ранее на полу, и склонился над подоконником. Через несколько минут в его руке белел остроносый бумажный самолетик, на крыле которого было что-то написано мелким, но разборчивым почерком.

Прислонившись лбом к решетке, Авиатор коротко свистнул. Никто из носившихся по двору мальчишек не повел и ухом. Он свистнул громче. Один поглядел в его сторону, остановился. «Чего тебе, дядя?» – говорил его нахальный и насмешливый взгляд. Махнув ему рукой, Борька показал самолетик и прицелился. Главной задачей было не промахнуться и сделать так, чтобы крылатое послание перелетело каменный забор, а не повернуло обратно к больничке.