Книга Записка самоубийцы, страница 73 – Валерий Шарапов

— Он нервничает, – кротко пояснил Маслов. – Голубей нечем кормить.

— Базар на что?

— Торг на Калитниковке в выходные только.

До Цукера наконец дошло:

— А-а. Как вы обитаете в таких условиях? Так бы и сказал, а то гля, метр с кепкой, мышца, как у горобца под коленкой, а гавкает, как пароход в тумане. Эй ты! Выплыл?

— Ну допустим, – отозвался из канавы голос.

— Сюда не лезь, обратно полетишь, – предупредил Цукер. – Сиди в том месте, оно тебе к лицу. И иди прямо там, наряду с нами.

Так они прошли, возвращаясь к центру, еще некоторое время – двое по верху, причем Рома шел, отсчитывая вагоны, – а Санька шлепал по низу, и даже в полной темноте было совершенно очевидно, как он лелеет самые черные планы мести. Вот так чапаешь, грязный, как из помойки, а вверх уходит насыпь, на которую хода нет.

«Не пустит, гаденыш, снова кувырнет. А может, они и смылись уже, этот и предатель Витька. Тоже, друг называется, гнида, миротворец! Вот ведь и не видно ни черта снизу, и хлюпает так под ногами, что шагов их не слышно».

А что, если не только эти двое наверху, но и кто-то другой там с ружьем крадется и только и поджидает, чтобы сцапать за шиворот и вытащить на всеобщий позор его, вора? Санька чуть не взвыл от стыда и обиды.

— Стой, – тихо скомандовал Цукер сверху.

Санька послушался, покорный, как телок. В этом месте по крайней мере было сухо, и какая-то тропка шла в гущу кустов и деревьев, можно, случись что, по ней ломануться, а куда дальше – бог весть. Вверху темными громадами стояли вагоны, и вдруг Саньке показалось, что состав тихо-тихо тронулся и вроде бы уже движется. Пацан, затаив дыхание, вслушивался до боли в ушах – и тут как скрежетнет железо о железо и, совершенно определенно, заскрипело дерево, из которого вырывают гвозди.

Сверху с насыпи покатилось нечто темное, продолговатое – Саньке почудилось сначала, что это вообще человек. Но оказалось, что мешок. Потом скатился еще один.

А состав и правда тронулся и стал постепенно набирать ход. Кубарем слетели по насыпи один за другим Витька и Рома.

В одном мешке был овес, во втором – горох, крупный, чистый, уже даже лущеный. Санька, радуясь тому, что темно, хоть глаз выколи, глотал злые жгучие слезы. Прогремел состав, последний вагон скрылся, его фонари растворились в городских огнях. Стало тихо-претихо, только где-то далеко взлаивали собаки.

— Так шё? – хмуро спросил Цукер, вопреки обыкновению не стараясь говорить по-московски. – Самое время сказать: «Я дико извиняюсь».

Упрямый Санька не мог так. Он просто ухватил его обеими руками за ладонь, сжал изо всех сил. Пронесло. Вот он, корм, и никто не видел его позора, сам-то он ничего не сделал, все Цукер на себя взял. Его распирало и от стыда, и от благодарности, ощущалось громадное облегчение, но какое-то грязное-прегрязное, точно лопнул гнойник и зловонная жидкость залила все нутро до бровей. И хотел сказать что требуется, но в душе такое творилось, что, чтобы не опозориться, пришлось смолчать.

Цукер снизошел, сжалился:

— Ша, – вынув, протянул деньги, – и гро́ши возьми. Тетке на хозяйство, сеструхе на конфеты.

Так началась эта странная дружба. С тех пор как минимум раз в неделю ходили по ночам «на разгрузку». Санька брал, что давали – натуральным продуктом или деньгами, – закупал корма, выделял деньги домашним. И глупыми вопросами более не задавался. Единственное, что изменилось, теперь в подсобке Санькиной голубятни поигрывали и распивали парни, иной раз и с девчатами, но все было тихо, пристойно и под присмотром Цукера. Он при случае мог и голубей покормить, аккуратно следуя указаниям, и еще дополнительно подкидывал деньги – за аренду крыши, как пояснял сам.