Книга Записка самоубийцы, страница 71 – Валерий Шарапов

Яшка все еще жрал, возился и скандалил сначала в полный голос, потом вполголоса, возмущаясь тому, что уже если друг не верит, то как жить дальше, и прочее в том же духе. Пельмень накрыл голову подушкой. Слушать вранье не хотелось, и без того было невесть как тошно.

Убедившись, что Андрюха наконец задремал, Яшка бесшумно пробрался по коридору, привычно выбрался в окно, спустился по пожарной лестнице вниз и по пустынным улицам помчался к оговоренному месту. Принялся ждать и, несмотря на то что был начеку, не заметил того, кто тихо, как зверь, прокрался за спину и ткнул дулом меж лопаток:

— Ручки.

— Хорош шутить, – сказал Яшка, но руки поднял. В них ему деньги и сунули.

— С почином. За аренду крыши.

Анчутка, пряча добычу в потайной карман, спросил:

— Как прошло? Шухер-то какой поднялся.

— С новенькими пушками – совсем другое дело, полный реализм. Вот девочка сговорчивая попалась, то есть понятливая, но непослушная. Сказал негоднице не соваться к мусорам, а она… ай-ай-ай, плохо в Москве барышень воспитывают.

— Расчет верный. Только вот Лебедева-то за что заляпал?

— Много ты понимаешь. В чем суть: чтобы сделано было на грош, а шуму – на сто рублей. Чтобы пошел кипеш по городу, слухи: командир бригадмила девок грабит по подворотням, а начальство от народа это скрывает. Уж будь спокоен, такие пули примутся отливать. И в итоге разгонят эту кодлу, и нам раздолье – и на райончике, и окрест. Да и активистам этим наука будет, неча устраивать детство и игру в казаки-разбойники. На то мусора есть – и будя. – Он хлопнул Анчутку по плечу: – Ты-то сам когда?

— Ни-ни, не могу.

— На райончике промышлять и не зову, тут ясно, что все свои. Но можно по-цыгански, подальше от дому. Не дрейфь.

Яшка начал что-то бормотать, его прервали:

— Ты не плачь, Маруся, будешь ты моя! Поработаем.

— Палева боюсь.

— Чего бояться там, где тебя не знают? Не свети вывеской – и не докажут, а случись что – игрушки скинули, и если по-умному, то отмажемся.

— Ну это да…

— Мы ж шутя, дяденьки, трудное детство, недостаток воспитания и витаминов… Решайся, будешь иметь не как сейчас мелочь, а половину. А теперь геть отсюда, а то мне работать еще, другая бригада на подходе.

Поспешая обратно в общагу, Яшка, с одной стороны, откровенно трусил, с другой – в кишках порхали воробьи, а из груди рвались радостные возгласы: «Хорошо-то как! Весело! Вот это жизнь, вот это фарт. Эх ты, матушки мои!»

С деньгами в кармане он не испытывал нужды копаться в том, что хорошо, что плохо. Это все отвлеченные вопросы, а вот рублики за здорово живешь – это рублики!

К оговоренному времени Приходько и Маслов пробрались к обувной будке. Цукер был там, похвалил, выставляя полное ведро воды:

— Вы вовремя. Полейте-ка по-быстрому.

— Ты чего это, перед работой моешься? – спросил Витька, поливая потихоньку ему меж лопаток.

— И до, и после, – невнятно отозвался тот, окутываясь, как луна облаками, мыльной пеной – Что, в столице и так не принято? Звиняйте.

— Принято, принято, – успокоил Маслов.

Закончив процедуры, обувщик с наслаждением принялся растираться чистым полотенцем.

— У меня на родине соленой воды много, а пресная по чайной ложке перепадает. А тут лей – не хочу, вот никак не могу ни напиться, ни намыться.

Натянул тельняшку, надел кепку: