Книга Записка самоубийцы, страница 92 – Валерий Шарапов

— Вечером? – машинально удивился Акимов и тотчас язык прикусил, увидев, что лысина капитанская начинает багроветь.

— Я не в Ювелирторге его брал, – напряженно, хотя и вежливо отозвался Николай Николаевич. – В скупке, на бульваре.

— Рождественском? – невинно осведомился Остапчук.

— На нем. Заведующим там давний мой должник, можно сказать, крестничек^[12]. А ты, между прочим, откуда… ах ты, жук-многознатец!

Иван Саныч ухмыльнулся:

— Не один вы у нас умник. Да и просто все: пешком от госпиталя это бульвар ближайший, и, потом, случайно получилось, слово за слово и выяснил. Только, Николай Николаевич, неувязочка: скупка там не ювелирная, тряпки.

— Во-о-о-т, не ювелирная, – подтвердил Сорокин, также усмехнувшись. – Официально только рухлядь мягкая принимается. Подбарыживает заведующий, мимо кассы скупает золотишко да камушки.

— А вы откуда…

— Я ж говорю – старинные друзья. Не перебивай, слушай внимательно, – терпеливо повторил капитан. – К нему-то и подался, объяснил ситуацию. Он говорит: так вот как раз для вас. Недорого прошу, и можете в рассрочку. Так вот впервые и взял ворованное.

— Почему ж ворованное-то, Николай Николаич, необязательно, – пробормотал Сергей (который, чтобы Вере купить достойное колечко, снес в ломбард часы и там же нужное и купил).

— Какое ж еще у него могло быть? Видите, как все просто и быстро. Только-только был честный человек, мог по улице ходить, глаз не пряча – и вот уже нет, меченый. И даже не надейся, что никто не узнает, совесть – это не поповские выдумки.

Замолчали. Остапчук вновь наполнил стакан ровно на полсотни, капля в каплю, капитан выпил, теперь залпом.

— Бреду, значит, по бульвару, а внутри уже закипает всякое глупое. Когда не прав, первое дело – виноватого найти, так ведь? Вот и точит меня: вот ты и вор, а ради чего псу под хвост столько лет беспорочных? Не ради жизни на земле, светлого будущего, детишек голодных – ради юбки! На что это все? Жил ведь без нее – и жил бы дальше, велика царица.

— Так она ж, надо думать, и не требовала кольца-то, – снова встрял было Акимов и тотчас заткнулся.

Сорокин отбрил:

— Спасибо, напомнил. Так и есть, не требовала. А гордость куда девать? И себя всегда выгородить найдешь чем. Внутри бедлам. Зашел я в будку, снова начал ей названивать, чтобы получить решительный ответ. Соседки говорят – нет ее, на моей квартире никто не отвечает, даже Мироныч. Время между тем позднее. И Машкина нет – что, думаю, неужто дожал? Или решила отомстить мне? Ох, я и взбеленился… что ж такое, они там шляются, а я, как дурак, с хапаным кольцом. Поскакал обратно к барыге и кольцо вернул. Передумал, говорю, жениться.

— А барыга что?

— Что-что. Одобрил.

— Стало быть, вернули, – улыбнулся Остапчук. – Все легче.

— Кому как, Саныч. Кому как.

Сержант, очевидно наслаждаясь моментом, выложил на стол фото:

— Не это ли колечко часом?

— Раскрываемость повышаем за счет родного руководства! – засмеялся Сорокин, но фото взял, посмотрел, держа руку поодаль. – Ни пса не разберу. Очков нету?

— А то как же, – Саныч извлек из нагрудного кармана свои окуляры, огрызнулся на Акимова:

— Ну да! Что уставился?

— Ничего я.

— Вот и ничего! Сдаем мы, и не думай, что так и будешь на стариках выезжать, – назидательно сказал Сорокин и приставил к носу Санычеву оптику.