Книга Гром над пионерским лагерем, страница 31 – Валерий Шарапов

— Что же, за столько лет не воспитали смену?

— Не всем с учениками везет, — огрызнулся капитан.

Врач покивал, но все-таки снова вернулся к прежнему вопросу:

— Как раз освободилось одно место в кардиологии. В Ессентуках. Подумайте до утра, хорошо?

Ессентуки! Леденящая душу ностальгия, пахнущая солью и полынью, как в двадцатых, когда он еще мог гонять басмачей, а не бумажки по столу. Всему свое время, под старость можно было бы и водицы целебной попить.

После вечернего кефира и отбоя соседи, люди дисциплинированные, залегли спать. Сорокин выбрался из кровати и встал у окна. На этот раз камера… то есть палата попалась царская, с окнами на площадь Борьбы. Уже проехали поливальные телеги, дворники прошли, даже деревья, несмотря на резкую смену температуры, уже упрямо готовились выпустить бурную зелень. Во дворе больницы тихо рассмеялась какая-то гражданка. Со стороны Божедомки звенел трамвай и вскоре появился — надо же, какой чисто вымытый, свет от фонарей так и играет на его неровных боках.

Старичье подкрашенное. Точь-в-точь он, Сорокин.

Капитан оперся о подоконник, левая рука тотчас угрожающе подломилась — да, отличный боец ты, Сорокин. Надежный, безотказный, как соломенный пистолетик. Голову можно дать на отсечение, что за заключение выдаст этот деликатный коновал: «Гипертония, не годен».

Конечно, с окраины его не выгонят. Только ведь самому неловко будет вместо нормальной работы отсиживаться в кабинете, пока молодые бегают. Да и какие они молодые, в особенности Остапчук. Да и Акимов со своими болячками, нервной женой, человек позорно мягкий — куда ему командовать? Ведь это ж бумаги, бесконечные вызовы на ковер, интриги, скандалы, выволочки, надо каждое слово обдумывать, отвечать абсолютно за все.

Но может, прав Саныч? Пусть Акимов работает собственной головой, вне Сорокинской опеки — глядишь, и эволюционирует из обезьяны в опера? А то ведь до пенсии просидит за пазухой.

Итак, что делать сейчас: возвращаться и работать, рискуя сдохнуть на посту, или все-таки сгонять на воды перед смертью? А то ведь больше такого шанса полечиться и не выпадет.

Сорокин вдруг подумал, что ему давно уж седьмой десяток, что до боли в печенках хочется напоследок просто посидеть на обычной скамейке под условным кипарисом. И вернуться, если повезет, нормальным человеком на своих ногах, а не в инвалидной каталке. Тем более и возить-то некому.

И капитан вдруг решился: «Пусть Остапчук перестает изображать хатаскрайника, а Акимов — командует, а не бегает по любому поводу к руководству. Катьки нет — плохо, но не смертельно, не ее это дело. Решено».

С утра Сорокин сказал врачу, что согласен, и тот тотчас направил оформлять курортную карту. Через три дня Николай Николаевич отбыл в дали, раскрашенные исключительно голубым и розовым, бросив на произвол судьбы подчиненных и окраину, лишь попросив напоследок портачить поменьше.

Небо на землю не упало, землетрясений и прочих катаклизмов не случилось.

До отбытия капитана — точно. Дальше началось. Прибежала в отделение Светка Приходько и, заикаясь, доложила:

— Там эта… Самохина застрелилась.

Акимов тотчас позвонил на Петровку, вызвал группу, сам поспешил за Светкой.

С вечера брат Санька поставил перед фактом: он отправляется подработать в ночь, а Светке надо с утра сгонять на голубятню, убраться и покормить птичек. Сестрица попыталась возразить: Ольга «убьет», сегодня же прибудет первая ребятня в лагерь. Но Санька был неумолим, напомнил: