Книга Не время умирать, страница 111 – Валерий Шарапов

— Точно.

— …Опознавать его отказывается, изнасилования никакого не было, хотя на тряпках из общаги кое-какая биология обнаружилась. Так что будь вещдоков хоть на толику поменьше и если бы не удалась безобразная провокация – не получилось бы совместить все пять эпизодов.

— Шесть, – не подумав, поправил Сорокин, и Симак немедленно прицепился:

— Как шесть? Три убитые девочки и дважды уцелевшая Самохина. А, понимаю. Он у вас в районе что-то натворил, а вы, как водится, под коврик замели?

— Да пять же, пять, – успокоил капитан, – я по жаре всегда тупею.

— Ну-ну. В общем, не увязали бы. Он ведь творческая натура, почерк сменил после третьей жертвы – и шабаш.

— Я не совсем понял, зачем же он снова в Сокольники полез.

— Слушайте, пощадите, а? И так от психологии васильками рвать начнет.

— Цикорием.

— Отвяжитесь. Да бес его ведает, может, дуб-оракул приказал. А скорее всего, подчистить вашу Самохину, которая единственная из жертв его в лицо знала. Хотя какая она, к дьяволу, жертва…

— А вот тут я доволен, – признался капитан, – будет у нее время над поведением подумать. Получит и за оговор, и за сокрытие.

— Все шарахались вроде бы в разные стороны, а в итоге замечательно получилось, – одобрил Симак.

— Волин ваш сработал знатно. И из хозяйственного паренек, пухлый, как его…

— Гриша Богомаз. Соображают, – согласился Симак. – К слову, Григорий Саныч вел дело Судоргина-старшего. Вы папу Альбертика не знали?

— Не застал.

— На нем одном все хозяйственное управление могло план выполнить и перевыполнить. Сыночкина грамотка никакого значения не имела, зато Гришка для себя на карандаш мальчика взял. А тут и вся ваша история подоспела.

Замолчали. Каждому было что еще рассказать и было что спросить. Но опыт и прожитые года приучили контролировать каждое слово – даже в разговоре с тем, кто лично симпатичен и вызывает полное, безоговорочное доверие. Поэтому Борис Ефимович решил просто сделать ответный комплимент:

— А ваша Сергеевна какова!

— Почему ж моя? – удивился Сорокин.

— Ну, ну, не скромничайте. Всем известно, кто ее на Петровку запихал.

— Ах это. Да, был грех.

— Идея с подсадной – блеск! Бессовестная, подлая, так ведь сработало. И откуда что в этих дамских головках берется? Интеллигентная ведь женщина.

Сорокин успокоил:

— Это не она. Не ее мысль была.

Симак ужаснулся:

— Ваша?!

— Разумеется, нет! – возмутился капитан. И обиделся.

Но окончательно погрузиться в это недостойное чувство не успел: вернулся хозяин кабинета, а с ним только упомянутая лейтенант Введенская. Причем не в форме, а в обычном светлом платьице, на голове – летняя шляпка, на ногах – туфельки, в руках – сумочка. Несерьезная, воздушная одежка так шла к ее легкой фигурке и так не шла к мрачной мордочке, к сдвинутым бровям и губам, надутым самым бабским образом.

Волин же, напротив, источая сладость и свет, отсалютовал какой-то бумагой:

— Товарищ Сорокин, вопрос о дополнительной ставке для вашего отделения решили положительно. Правда, только одна ставка, и вот, – он бесцеремонно подтолкнул Катерину вперед, – других кадров для вас нет. Пока, по крайней мере.

— Сергеевна, правда? – спросил капитан. Не то что не веря своему счастью, но лучше так, чем никак, как говорится в бородатом неприличном анекдоте.