Книга Не время умирать, страница 36 – Валерий Шарапов

Николай Николаевич, поколебавшись, все-таки отказался:

— Это тут не поможет, Иван Саныч. Момент, – вытер слезу с глаза, подождал, пока лекарство начнет действовать, потом снова заговорил спокойнее: – И еще. Молись, чтобы Наталья в себя пришла и угрозы свои забыла, ведь одна кляуза прокурору или в главк – и хана. А если еще и Катька подтявкнет?

— Так ведь Введенский…

Капитан стукнул кулаком по столу:

— Кроме тебя, никто его не видел! Он сидит!

— Сонька…

— Ни за что не признается! – твердо сказал Саныч. – Введенская она, хоть и Палкина! Своих не сдаст, да еще так наврет с семь коробов, что ни один судейский не усомнится.

«Где я так нагрешил? – со спокойствием отчаяния размышлял Акимов. – Ведь формально все правильно сделал – и тут перевернули вверх ногами, и теперь уже мне оправдываться?»

И с покорностью спросил:

— Что же мне делать?

Сорокин, который окончательно остыл, мягко, терпеливо, как недоразвитому, объяснил:

— То, что я с самого начала тебя просил сделать: поговори с Ольгой. А теперь все по домам.

Уже в дверях Акимов, униженный и оплеванный, все-таки вспомнил о долге:

— Николай Николаевич, может, мне завтра нож и футляр в НТО отвезти, экспертам? Пальцы…

Капитан, морщась и потирая левую сторону груди, предписал:

— Вон с глаз моих. Чтобы до утра я тебя не видел.

Когда Акимов с облегчением подчинился, Сорокин вопросительно глянул на сержанта, тот без звука выложил на стол сверток. Развернул. Вдоволь налюбовавшись на нож – самодельный, добротный, с ухватистой деревянной ручкой, Николай Николаевич вздохнул:

— А ты чего, Иван? Иди уж.

Остапчук, надевая фуражку, спросил:

— Кто повезет-то экспертам?

— Разберусь, – пообещал Сорокин.

И, когда сержант ушел, Николай Николаевич с великим тщанием вытер и рукоятку, и полотно, и весь нож целиком.

…Как же замечательно, спокойно было дома.

Уже было доподлинно известно, что на Первомай фабрике будет присвоено некое почетное звание (в райкоме не стали уточнять, чтобы раньше времени не радовать), и Вера была счастлива. Вот и теперь сидела как самая обыкновенная жена, не изучая с постно-сердитой миной бумажки, а читая самую обыкновенную книгу. На столе – укутанный чайник, корзинка с каким-то печеньем, прикрытым салфеткой, в вазе – букетик полевых цветов. Не успел Сергей умилиться, бросились в глаза проклятые васильки, и Вера, подняв глаза, ужаснулась:

— Сережа, что случилось? На тебе лица нет.

— А что вместо него?

— Рожа. Недоразумение перевернутое. – Она подошла, пощупала лоб. – Ледяной! Что стряслось?

— Ничего, ничего.

— Может, перекусишь? Я котлет нажарила.

«О, котлеты», – вяло порадовался Акимов, но понял, что сил нет даже на ликование.

— Не беспокойся. Устал. Сейчас ополоснусь – и спать.

Как все-таки хорошо, когда глаза у Веры такие, каких сто лет не было: добрые, смотрят так, точно по сердцу теплой рукой гладят. Плюнув на то, что грязный и потный, как черт, на то, что недоопер и пентюх, обнял ее и, целуя, сообщил, что ничего плохого не стряслось. Просто устал, набегался и наделал глупостей.

— Кто не ошибается? Я тебя все равно люблю, – великодушно заверила жена. – Иди, иди.

Помывшись, Акимов вернулся, рухнул в кровать и тотчас отключился. Но почему-то сразу же услышал, как пришла Оля, о чем-то они говорили с Верой, и как жена попросила: