Книга Роскошная изнанка, страница 97 – Валерий Шарапов

— Прекратите! – потребовала Раиса. – До того был какой-то смысл в нашем разговоре, теперь его нет.

— Подождите, пожалуйста, – прервал Базаров, – извините меня, я скоро вернусь.

Пухлый сидел нескладный, как Винни-Пух, потирая коленку и морщась, с отсутствующим видом просматривая какие-то бумаги. Стрелки на часах точно приклеились. «Что ж такое, целый час ни о чем… ничего, ничего. Не дождетесь. Вам надо – валяйте, доказывайте».

Базаров, пройдя по коридору, вошел в первый попавшийся кабинет, набрал номер телефона:

— Я не понял, где Тоцкая? Я назначал… что значит – нет? Ну так найдите. Наряд на домашний адрес, доставьте. Как это – нет дома?..

И, уже не слушая бессмысленное бормотание, бросил трубку. Шагая обратно в кабинет, соображал: «Горим, горим. Немедленно связаться с прокурором, кровь из носу нужно арестовать и ее… черт, двое несовершеннолетних детей, основания не ясны…»

Когда он уже был у кабинета, навстречу ему вышел Яковлев, сияя, как блин на сковородке:

— Ну ты где шляешься? Иди, твоя очередь слушать про жалобы. Я сейчас вернусь.

Базаров зашел, Яковлев отправился вниз, спустился по лестнице, вышел из помещения, пересек двор. У бюро пропусков он увидел Заверина. Тот, точно рефери на ринге, вздернул руку какой-то гражданки, бледной, с вытаращенными глазами, на голове криво повязана косынка. Некогда она была хорошо одета, теперь оборвана, и чулки на коленях в крови.

— Вот, – Заверин протянул выписку из дела.

Капитан бросил, скрывая облегчение:

— Вовремя. Где Денискин?

— В Склифе.

…Раиса как раз закончила весьма достойную, но приличную истерику, пообещав жалобы во все инстанции, и прежде всего Михаилу Григорьевичу^[11]. Продемонстрировала, так сказать, серьезность намерений и как минимум осведомленность об имени-отчестве прокурора города.

Она как раз собиралась указать на недопустимость допроса в качестве свидетеля потенциального подозреваемого, а также рассказать подробнее о презумпции невиновности, о которой узнала от одного говорливого молодого адвоката. Но тут в кабинет прошли один за другим: пухлый, с таким видом, как будто только что в одиночку умял отменную кулебяку; рыжий мерзавец-участковый, заявивший отвод на ровном месте; Светка-вертолет, потаскуха, видок – точно кошка с помойки притащила, платок повязан не как обычно, а как на доярке, кровь на коленках, разбитые губы трясутся.

Пухлый, усаживаясь за стол, напомнил:

— Вы давеча насчет смысла начали, Раиса Романовна. Так я вот его представлю. – Учтиво пригласил: – Тоцкая, садитесь, садитесь. Привыкайте.

Когда довольный Денискин покинул канцелярию Дзержинского суда и был практически на пороге, то краем глаза заметил, что на лестнице маячит что-то яркое и знакомое.

Он немедленно отвернулся, остановился, делая вид, что поглощен изучением бумажек, вывешенных на щитах объявлений, и не желает упустить ни буковки. Щит этот был весьма удачно вывешен в простенке, примыкавшем к лестнице, так что было видно, как по ступеням спускается, колыхаясь, та самая красавица Тоцкая.

Правда, не такая нарядная, которой предстала у моста через Яузу, когда о чем-то шепталась с Демидовой. Представляла собой воплощенную девичью честь и скромность – простенькая блузка в горошек, юбка ниже коленок, туфельки без каблуков.