Книга Свинцовая воля, страница 70 – Валерий Шарапов

Горыныч с деловитой сосредоточенностью, все так же продолжая молчать, но при этом не забывая бросать мимолетные взгляды на Илью, сковырнул серебристую пробку, называемую в среде алкоголиков ласковым словом – косынка, налил себе полный стакан и опрокинул его в раззявленный рот, как в пропасть. Потом отломил окровавленными заросшими волосами пальцами кусок хлеба, зачерпнул им кильку из консервной банки и принялся с удовольствием жевать, уже не отводя любопытных глаз от Ильи.

Так прошло минуты две. Наконец Горыныч вытер широкой ладонью испачканные в томатном соусе губы, вновь наполнил граненый четвертной стакан, кивнул на него.

— Пей, – приказал он.

Илья не стал отказываться, чтобы войти в доверие к этому душегубу. Сдерживая рвотные позывы, с чувством отвращения рассматривая маячившее у самых глаз алое расплывчатое пятно на стенках стакана, он приник к влажному ободку.

«Сволочь, – подумал он с ненавистью, сразу вспомнив про отрубленную голову мужика, чей обезглавленный труп был найден в туалете, расположенном неподалеку от рынка. – Такой может запросто отрубить. Одним махом».

Илья, стоя, выпил, вернул стакан на место, часто дергая кадыком, стараясь сглотнуть набиравшуюся во рту горькую слюну.

— Садись, – распорядился Горыныч. – Закусывай.

Илья присел на край стула; настороженно ловя каждое движение бандита, аккуратно взял двумя пальцами дольку колбасы, запрокинул голову и сунул ее в рот.

Глядя, как он неспешно двигает челюстями, как ходят тугие желваки на обтянутых смуглой кожей скулах, Горыныч, расслабленный от выпитой водки, вдруг насмешливо проговорил:

— Жуй, Илюха, жуй.

Журавлев даже и предположить себе не мог, что этот кровожадный бандит, на котором даже по одному его виду негде ставить клейма и по ком справедливо плачет петля, знает его имя, и растерянно улыбнулся, едва не выронив из ослабевших вдруг пальцев новую дольку колбасы.

— Спасибо, – с набитым ртом, невнятно произнес он и, чуть помолчав, признался, хотя за язык его никто не тянул: – Просто водка в голову ударила. Я ведь столько никогда не пил.

Горыныч, усмехаясь, дернул одной стороной обслюнявленных губ, грузно навалился руками на поверхность стола, локтем отодвинул от себя консервную банку. Неподвижно глядя как будто внезапно остекленевшими глазами в потное, румяное от водки лицо Ильи, со свойственной всем богатырского вида людям медлительностью заговорил:

— Наслышан я о твоих подвигах во время налета на склады. Ува-жа-а-аю. А также наслышан, как ты раненого Косьму со дна реки вытащил… не бросил его. Знаю, как с Лиходеем зарубился из-за Косьмы. Знаю, как людей спас… когда лодка тонула. Одно мне непонятно, почему ценный товар приказал выкинуть за борт? Из-за этого самого товара три наших человека смерть приняли… Нехорошо это как-то… не по-нашему.

— А не выкинули бы товар, все погибли, – горячась, отозвался Илья, не совсем понимая, куда клонит Горыныч. – Тут без вариантов. И товар вряд ли смогли спасти. Некому бы было спасать… А людей верных ныне днем с огнем не найдешь. Правильно я все сделал. Я бы и на фронте так поступил, не задумываясь… чтоб людей сохранить.

Он перестал жевать, ожидая от осведомленного во всех вчерашних ночных делах Горыныча новых и, судя по его прищуренным хитрым глазам, каверзных вопросов. Но Горыныча, как видно, уже проделанная работа не интересовала, она как бы ушла на второй план, а завел он разговор лишь для того, чтобы выяснить для себя, каково настроение у Ильи и его отношение к той беспокойной и опасной ночи.