Книга Холодные сумерки, страница 85 – Валерий Шарапов

— Скальпель, – медленно подсказал Дмитрий, уже начинавший обдумывать последствия профессорских откровений. – Дайте уточню. По сути, вы говорите, что это вот – все равно что ребенок опрокинул коробку с разными кубиками? Следовательно, другой ребенок, поступив так же, такого рисунка не получил бы никогда?

— Совершенно верно. – Муравьев икнул, прикрыл рот ладонью. – Простите. Скальпель тоже не соответствует… но главное – эклектика, которая не дает синергии, а просто набросана одна на другую. Как, например вот эти германские руны, соседствующие с противоположным по смыслу символом из иконографии Позднего Возрождения, встречающимся еще в…

После темной квартиры солнце казалось особенно ярким. Дмитрий приостановился в подъездной арке, давая глазам привыкнуть. Невзначай огляделся, жалея, что бросил курить. Сейчас бы неторопливо достать сигарету, чиркнуть спичкой, набрать полные легкие дыма… во рту пересохло, и он чертыхнулся. Нет уж! Не для того бросал.

Но этот ритуал давал много времени, в течение которого окружающие тебя не замечали. Для курящего человека нормально – застыть на месте и ничего больше не делать, просто наслаждаться моментом курения.

Выходя из квартиры, он внимательно глянул на замок профессорской двери – и на нем таки виднелись царапины. Значит, хотя бы попытка взлома Муравьеву не привиделась. Прочее – как знать.

Так. Если бы он сам следил за домом профессора, то, наверное, от угла дома. Или с другой стороны улицы. Никаких подозрительных мужчин в кепке. Конечно, если бы он следил всерьез, то мог бы организовать пункт и через улицу, с группой, ждущей отмашки неподалеку… дьявол. Вообще не ко времени! Но заняться этим все равно нужно было. Не бросать же этого ученого пьяницу. Тем более что он все-таки помог. Или все испортил, это как посмотреть.

III. Звонки и мысли

Вернувшись в управление, он первым делом выдал Михаилу почетное задание: хоть ужом, хоть змейкой, но обязательно выяснить, не заинтересованы ли соседи в некоем профессоре с длинным перечнем званий. Потому что если да – то это одно, а если нет – это совершенно другое. Но пока этой информации не было, думать о Муравьеве смысла не имело. Тем более что для подумать были и другие темы. Точнее, одна тема, но ветвистая, как дуб у Лукоморья.

«А я, стало быть, за ученого кота. Хожу и хожу вокруг, когда надо прямо к сути».

И разговор с профессором высветил эту суть, которая ведь мелькала уже когда-то, еще тогда, на Стекляшке. Ольга и ее знания культа. Ольга и ее совпадения. Ольга, нарушающая схему. Ольга, с которой вечером предстояло свидание. Ольга со всеми ее странностями. Обо всем этом следовало подумать, причем серьезно. К сожалению, плотно думать не получалось, только урывками, потому что настало время, в которое, согласно заметке в газету, должны были звонить искатели знакомства.

Словно подслушав, зазвонил спаренный телефон.

— Алло, – грустно и как-то меланхолично произнесла Стеллочка из детской комнаты милиции. Именно ей выпало играть роль тоскующей по идеалу художнице.

Стеллочка, пухлая, низенькая, была добрейшей души человеком. Еще в институте она твердо решила, что ее призвание – делать мир лучше, и сейчас во Владивостоке не было другого специалиста с таким высоким процентом возврата детей в семьи. Выбрали ее на роль тоскующей художницы за то, что из всех девушек управления она больше других понимала в рисовании и художниках, хотя сама кисть в руках не держала со школы.