Книга Тени над Ялтой, страница 73 – Валерий Шарапов

Никитин повернулся, и в лице его не было ни драматизма, ни героизма — только расчет, как у человека, который понимает: если промахнемся в этот раз, то можно будет с чистой совестью бросать эту работу.

— Да, побегать придется много, — сказал он. — Начинаем, Ваня, рассылать людей. По комиссионкам, барахолкам, отделам женской одежды — ГУМ, ЦУМ. Также к фарцовщикам у вокзалов. Пусть смотрят платья, блузки, юбки. Ищут бирки «Рассвета». И сравнивают. Каждое едва заметное отличие — сразу на карандаш.

— Какие отличие, к примеру? — уточнил Кочкин, не отрывая взгляда от коробка спичек.

— Любое. Нитки. Швы. Форма ярлычка. Подмечать самую мелочь. Подпольщик всегда уверен, что умнее и хитрее остальных, и никто ничего не заметит.

Кочкин вынул из коробка две спички, положил их рядом, присмотрелся.

— Найти отличия, — пробормотал он. — Почти как в детской игре. Только у нас за каждое найденное несоответствие — сразу год срока.

Он чиркнул обе спички сразу, подержал их в пальцах, пока они не сгорели до основания, кинул в пепельницу, поднялся из-за стола.

— Задача ясна, Аркадий Петрович.

Через час по городу начали слоняться люди на первый взгляд неприметные: в похожих темных пальто, в кепках и шарфах. Они не спеша передвигались от магазина к магазину, от вокзала к вокзалу, что-то рассматривали, ненадолго останавливались, курили, читали газеты, и снова бродили по галереям и залам.

Комиссионка на Арбате жила своей тихой, недоступной для большинства населения жизнью — здесь хранились вещи второй, а то и третьей судьбы. Опер Лиховоз перебирал платья, словно страницы книги, которую кто-то уже прочитал до него. «Рассвет». «Рассвет». «Красная Швея». «Рассвет». Он смотрел на ярлычки так, как вертухаи смотрят на паспорт: не на имя, а на отметки и печати.

Лупа приблизилась к ткани. Желтый крестик в круге — знакомая фабричная отметка, аккуратно вышитая желтой ниткой.

Следующее платье. Тоже «Рассвет». Тот же крестик. И все же — не совсем тот же.

Лиховоз задержал дыхание, будто боялся спугнуть отличие. Под лупой крестик вспыхнул тонким металлическим блеском. Это была не нить, а проволочка, тоненькая, золотистая, едва заметная, как улыбка у человека, который врет уверенно. На глаз — нитка. На ощупь — совсем другое.

Он запомнил номер, цвет, размер, как оперативники профессионально запоминают приметы, когда понимают, что нашли не просто вещь, а след.

На Замоскворецкой барахолке истоптанная мокрая земля была черна, как уголь. Какие-то безликие люди, толкаясь плечами, покачивались на одном месте, то поднимая, то опуская развернутые халаты, сарафаны и юбки, постоянно глядя по сторонам: не видать ли милиции. Оперативница Зуева ходила меж рядов с ярко-красной тряпкой на руке, прикидываясь торговкой. Ее внимание привлекли старушки, сидящие на ящиках, которые крепко прижимали к себе узлы и сумки. И делали они это с таким исступлением, словно внутри была не одежда, а вся их жизнь, скомканная, спрятанная и постыдная для показа.

— Бабушка, покажите вот это, — сказала Зуева, кивнув на край розового платья, торчащего из сумки.

— Покупать будете? — спросила старушка с подозрением и устало.

— Погляжу сперва.

Платье развернулось, как флаг неизвестной страны. «Рассвет». Крестик в круге. И — опять этот тонкий металлический блеск.