Книга Тайна центрального района, страница 26 – Валерий Шарапов

— А если мне надо бывать у вас, по делам службы? Или хотя бы дочку вашу проводить, чрезмерно самостоятельную?

— По делам службы — это само собой, — сказала она, поостыв. — Моего мнения и тем более позволения спрашивать не будете.

— Точно.

— За Соню не беспокойтесь, мы хорошо поговорили и все решили. Между прочим, — в голосе Натальи зазвучали змеиные нотки, — вы бы тоже поработали. А то сама не раз замечала: у школы вертятся всякие, посторонние.

— Ну тебе-то знать откуда, что, всех в лицо узнаешь? — огрызнулся он.

— Всех не всех, а почти. А я так считаю, что нечего…

«Так… Мания преследования — это у них наследственное», — решил Акимов и поддел:

— Случайно не тощая блондинка с наволочкой, а из нее руки-ноги торчат? И пальто красное?

— Что? — помолчав, переспросила Наталья.

— Ничего, ничего, это я так.

Она заметно успокоилась.

— А раз так, то и хорошо, что так. В общем, если по работе что — милости прошу, я от сотрудничества с властью не отказываюсь. По всем другим поводам — проходите мимо.

Сергей совершенно искренне пообещал, что так и будет поступать.

Однако Наталья почему-то не отправилась восвояси, а все шла и шла рядом. Ну не гнать же ее. Акимов почему-то думал, что вот Соня совершенно не видит, до чего сама довела маму. Наталья, и в хорошие времена не особо полнокровная, теперь высохла, как вобла, под глазами — пепельницы черные, как у старой клячи, тонкое лицо — как отражение в старом мутном зеркале.

Правда, прекратив строить из себя дурочку, стала одеваться опрятно. Вот и сейчас на ней красивый дождевик, скроенный из такого же удивительного материала, как и пальтишко у Сонечки. Он пощупал лацкан — вода как бы струилась по поверхности, собираясь в ручейки, стекала, не проникая вглубь.

— Сама смастерила, Наташа?

Она подтвердила, руку отняла и тотчас завела свое, но на этот раз просительно:

— Палыч, не обижайся. Ты человек хороший, и Катя тоже. Но, понимаешь, дело женское: ребенок маленький, нужда и нервы.

— Наташа…

— Погоди. Она слабая сейчас.

— Кто, Катерина? Да она сто очков вперед любому…

— Когда была у нее работа — да. Но тут дело женское, слабое, сопли, пеленки, нужда — испытание совершенно иного рода, понимаешь?

— Ты же справлялась.

— Не обо мне речь. Ей быт такой тяжел. И переживает из-за того, что якобы сидит на моей шее. Мишка из колонии тоже не добавляет безмятежности, дурачок. А тут ты со своей помощью. Далеко ли до греха?

— Я женат, — напомнил Акимов, уже утомленно, — я не по этому делу. Я помочь хотел, чем можно. Из жалости.

— Из жалости, — повторила Наталья, — такое богоугодное дело, а? Из жалости, Сергей Палыч, Миша душегубом стал…

— Из жалости тебя не посадили, — поежившись, напомнил Акимов.

— Да, именно! И вы, и Сорокин на преступление пошли — из жалости. В общем, хватит жалости! Она хороша, когда к месту. Понимаешь? — Помявшись, все-таки завершила мысль: — И, Палыч, если грех все-таки произойдет… я же промолчу — из жалости.

— Да ты что городишь… — вскинулся он, но сдержался, даже не выругался.

Добрый и объективный Акимов осознал главное: если он хотя бы раз без лишней необходимости приблизится к этой хибаре, то будет справедливо его прикончить, закопать в кустах. Из этой самой жалости.

Он переменил тему:

— Наташа, а вот ты Сонечке красное пальто сшила — крой сама придумала или где видела?