Книга Элегия, страница 38 – Лу Цюча

Она, должно быть, старалась красиво нарядиться, но и роскошное платье, и броский макияж только подчеркивали желтушный цвет лица. Уложенные локоны намокли под моросящим дождем и висели на лбу, закрывая нахмуренные брови, словно собирались насквозь пронзить тусклые глаза. На губах виднелись следы алой помады, которую нанесли таким жирным слоем, что они напоминали забродивший тофу. Старомодное красно-черное ципао из плотной ткани делало ее похожей на подгнившую ягоду личи.

— Вы Изумрудная Луна?

Она помедлила, но потом сказала:

— Да.

Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей.

— Передайте вашему господину, он поймет.

Она взяла фотографию, с минуту постояла в оцепенении, потом задумчиво кивнула, развернулась и быстрым шагом ушла прочь. Я последовала за ней во двор.

Двор был маленький, всего-то несколько шагов в длину. Сквозь щели между неровно уложенной плиткой на земле пробивались сорняки. Два одноэтажных строения из серого кирпича, конечно, не разваливались на глазах, но явно многое пережили. У низенькой ограды росли хосты: ярко-зеленые листья тянулись к верху, но даже намека на цветение еще не было видно.

«Арендная плата здесь, должно быть, совсем невысокая», – подумалось мне.

Она вернулась очень быстро и сунула фотографию мне в руки.

— Он велел спросить, откуда у вас эта фотография.

— Я скажу ему лично.

— Он сейчас никого не принимает.

— Я не из тех, встречи с кем он боится.

Услышав это, она тут же облегченно вздохнула и сказала:

— Тогда ладно, идемте со мной.

Она повела меня в дом прямо напротив ворот. Только мы зашли в гостиную, из спальни послышался хриплый голос: «Изумрудная Луна, воды!»

Я посмотрела на заварочный чайник на столе и кинула вопросительный взгляд на «падшую женщину». Она кивнула, мол, да-да, но лицо осталось совершенно безучастным.

Я взяла чайник и направилась в спальню. Изумрудная Луна за мной не пошла.

Спальня была обставлена совсем просто: из мебели только одна кровать, два платяных шкафа. Кровать застелена покрывалом в бело-синюю полоску, местами полинявшим. По центру постели стоял черный лакированный поднос, украшенный перламутром, а на нем – латунная лампа со стеклянным колпаком, над которой разогревают опиум, и ее тусклый свет мерцал, словно блуждающий огонек. Господин Цэнь возлежал рядом, сжимая в руке пурпурного цвета курительную трубку. Изящная трубка тонкой работы: чаша из белого нефрита, мундштук из агата и чубук, украшенный золотыми и серебряными узорами, – это совершенно не вписывалось в интерьер спальни.

Я внимательно рассмотрела господина Цэня: он целиком и полностью соответствовал сложившемуся у меня образу опиекурильщика. Как бы он ни выглядел в молодости, от былой красоты сегодня остались лишь лысина, высохшее лицо, впалые вещи да мертвецкая бледность. Бьюсь об заклад, что, даже если кредиторы не сведут его в могилу, Янь-ван^[38] не позволит ему долго блуждать по этой земле.

Я бы предпочла расспрашивать пьяного вдрызг выпивоху – даже с условием, что он будет махать кулаками в мою сторону или вытошнит наполовину переваренный ужин прямо на меня, – чем пытаться разговорить заядлого опиекурильщика. Все-таки пьяницы любят поговорить да приукрасить, а опиекурильщикам обычно лениво и рот раскрыть, особенно когда в зубах зажата опиумная трубка. Но даже когда заговорят, кроме безумного хохота да противоречивых бредней, от них ничего не добиться.