Книга Ночное плавание, страница 15 – Меган Голдин

После похорон Дженни мама быстро угасла. Цвет ее лица поблек до безжизненно-серого цвета умирающего дерева. Взгляд стал пустым. Она двигалась медленно, с апатией старухи. Но самое тревожное из всего этого – впервые с тех пор, как ей поставили диагноз, она не пыталась скрыть свои страдания.

До того, как Дженни умерла, мама собирала лимоны с нашего дерева и вручную выжимала из них сок, чтобы сделать кувшин лимонада. Все это время она с энтузиазмом рассказывала о планах на лето и обещанной поездке на следующий год. Хотя, возможно, уже тогда знала, что этого никогда не произойдет.

После смерти Дженни не осталось ничего. Никакой надежды. Никаких планов. Никаких мыслей о будущем. Мама перестала бороться. Она сдалась. Без воли к жизни безжалостные захватчики стремительно распространились по ее телу, оставляя опустошение на своем роковом пути.

День и ночь она лежала в постели лицом к стене, глядя на фотографии Дженни. Она словно отвернулась от жизни. И от меня. Через несколько недель после смерти Дженни гроб моей матери опустили в землю рядом с могилой Дженни. Меня не было на похоронах. Я была в больнице.

Когда мне стало лучше, психолог, симпатичная женщина с лицом в форме сердечка и короткими темными волосами, чье имя я давно забыла, предложила отвезти меня на кладбище, чтобы я могла положить цветы на их могилы. Она сказала, что важно попрощаться. Я проигнорировала ее предложение, сидя на своем обычном месте на полу у больничных окон, прижимая колени к груди и глядя через стекло на живую изгородь, подстриженную ровным прямоугольником.

Я не говорила об этом ни одной живой душе, но если бы я пошла на кладбище и встала у могил матери и сестры, то нашла бы способ присоединиться к ним. Ведь они были единственной семьей, которую я когда-либо знала, и боль от их утраты терзает мою душу по сей день.

Я так и не вернулась домой, хотя помню каждый уголок и щель нашего простого дома. Мы жили к югу от города, вдали от пляжа. Мама называла это ничейной зоной, потому что там не было ничего, кроме нас.

Это был старый двухкомнатный дом с ржавой плоской крышей, которая протекала, когда шел сильный дождь. За домом находился заросший фруктовый сад. С яблони свисала старая шина, на которой я качалась, пока мама развешивала белье на веревке. Этот дом и ее побитый универсал были всем, что у нас было в мире.

Я мало что помню о времени, проведенном в больнице. Большую часть времени я сидела у эркера, думая о доме. Именно со своего обычного места я увидела, как однажды днем пришли мужчина и женщина. Он заметно хромал при ходьбе. Она была мягкой и страдала от нереализованной материнской потребности, которую я почувствовала, даже наблюдая за ними через стекло.

Они прошли по наклонной лужайке ко входу в больницу. Их темп был мучительно медленным. Я молча подгоняла их. Она поддерживала его под руку, пока они поднимались по лестнице к главному входу, а затем исчезли из поля моего зрения.

Я без всяких слов знала, что это та пара, которая предложила взять меня на воспитание. Я уже недвусмысленно сообщила психологу, что не буду жить с чужими людьми. Она сказала, что мне нужна семья, которая будет любить меня как собственного ребенка. Я ответила ей, что ни одна семья не будет любить меня так, как любила моя настоящая семья.