Книга Тени южной ночи, страница 68 – Татьяна Устинова

— Ты побеги, поговори скорее с Василием, только поаккуратней, Дуняша. Если папа узнает, под замок меня запрет. А под замок сейчас нельзя, милая, мне Мишеля спасти надобно…

Маня Поливанова схватила майора за руку и повернула лицом к себе.

И уставилась прямо в глаза.

— Что? — дрогнув, спросил майор спустя секунду.

— Вы… ничего не заметили?

— Где?

— Здесь.

— Собака вон там пробежала. Большая, пыльная.

…И как-то моментально понял, что разочаровал ее.

Подвел. Раз и навсегда подвел.

Она ожидала от него чего-то важного, главного, и не дождалась.

Маня отняла руку, посмотрела в сад и заговорила дурацким голосом:

— Вот на этой террасе устраивали вечера, представляете, как мало места нужно было людям! Ведь танцевали и пели что-то вроде «В аллеях заглохшего сада»! И меня почему-то очень трогает, что со ступенек я вижу то, что видел Лермонтов. И Монго, его друг. Может, многое изменилось до неузнаваемости, но Машук все тот же, и камни те же, и трава, и зной.

Он сделал попытку все исправить:

— Что я должен был заметить, Маня? И не заметил?

— Ничего, ничего, все в порядке. Жаль, Даниила опять нет, он бы нам сейчас экскурсию провел, много чего рассказал. Мне вообще нравятся люди из музеев. С ними так интересно и всегда неожиданно!.. Понимаете, они знают то, чего мы не узнали бы никогда, если бы они нам не рассказали.

— И вас это тоже глубоко трогает? Как вид на Машук?

— Дим, что с вами?

Он широко прошагал к пологим ступеням — хлипкий крашеный пол заходил ходуном, — сбежал, сорвал самую большую розу и подал Мане.

Та пришла в ужас:

— Вы что?! Это же музей! Здесь Лермонтов! Здесь ничего нельзя просто так брать и рвать. У меня ключ отберут!

Раневский сунул розу ей в пальцы.

— Лермонтов не отказал был мне в одной розе. — Он щелкнул каблуками по-офицерски и коротко поклонился. — Для дамы, которая так им увлечена.

— Дима, что с вами?!

Он махнул рукой и пошел прочь по жесткой траве, спаленной кавказским солнцем.

…Ничего нельзя поправить.

Он не видит того, что ей хочется, чтобы он видел. Он не чувствует никакого трепета при виде Машука. «В аллеях заглохшего сада» не поет.

…С ним скучно и всегда понятно, чего ожидать.

Дело плохо.

Маня догнала его у калитки, выкрашенной синей масляной краской.

Она совершенно точно знала, что, когда Лермонтов жил в этом доме, калитка была выкрашена такой же краской.

Еще она точно знала, где именно во дворе коновязь, и все хотела проверить, на месте ли, цела ли.

Переживания майора ее не слишком интересовали.

Мало ли, отчего он такой кислый! Может, у него живот болит!..

— Мне сейчас нужно побежать и быстро все записать, — непонятно сказала она, подлаживаясь под его шаг. — И ветеринару позвонить. А вы куда?

— Навещу Сергея Рене.

— Он что, тоже здесь?!

Раневский кивнул — расследование, значит, пусть будет расследование, шут с ним. Расследовать он умеет. Присмотреть за писательницей — пожалуйста, сколько хотите, вот он уже присматривает.

Никаких сантиментов, слюней, соплей, аллей и притихших садов.

Заставить себя тоже умеет.

— Да, на самом деле с Пятигорском связано больше, чем мы думали, — заговорил он, оглядываясь по сторонам на многолюдном пешеходном переходе. Из Цветника доносились музыка, смех, голоса и почти заглушенный ими перелив фонтана. — Рене в прошлом году купил здесь дом, я уточнил. Истомин был у него на новоселье, и не один, а с девушкой-эскортницей, которая на всех фотографиях представлена как его жена.