Книга Ночь пяти псов, страница 27 – Чхэ Ёнсин

Покинуть пост у окна не давали слезы. Стоило разок подумать о своей несчастной судьбе, и слезы хлынули так, словно кто-то открыл кран, — остановить их было невозможно. Знаешь, что в приюте считалось самым постыдным? Нет, откуда тебе знать. Ты последний, кто мог бы знать об этом. Ты не был одним из нас, не принадлежал к нашему обществу, хотя и находился рядом. Ты словно оставался на пороге, и тебя сторонились, потому что больше всего беспокоит тот, кого не назвать ни своим, ни чужим. Так вот, в приюте не было ничего столь же постыдного, как предстать перед другими с заплаканным лицом. Над теми, кто попадался, насмехались по несколько дней. Людям, которые не жили в приюте, не понять, почему слезы считались большим позором, чем обмоченная постель. Теперь, повзрослев, я думаю, что дети, которых не могли утешить родители, создали это правило, веря, что оно сделает их сильнее.

Опять отвлеклась. О чем же я говорила?.. Ах, верно, рассказывала о том дне. Крупными хлопьями валил снег, мое лицо распухло, ноги окоченели, я не могла больше стоять и собралась отойти от окна. Помню, подумала, как славно было бы погреться у камина, читая «Маленькую принцессу», но в тот момент ворота открылись, и во двор вошли трое: мужчина, женщина и мальчик, державшийся на два-три шага позади взрослых.

Я смотрела с раскрытым от изумления ртом: над головой мальчика был отчетливо виден сияющий круг. Сначала я подумала, что виновата влага, оставшаяся в глазах, потерла их рукавом, но ореол не исчез — ты был похож на изображения Иисуса или Будды в религиозных календарях.

Я бросилась к входу и распахнула дверь. Встряхивая головой и топая ногами, ты счищал с себя снег; услышав, как открывается дверь, ты повернулся ко мне. Ореола уже не было. Наши взгляды встретились, и в твоих глазах я увидела свое отражение. Никогда раньше я не была такой красивой, какой увидела себя в твоих глазах.

С того дня ты жил вместе с нами. Спал в общей спальне, ел за общим столом, но, как я говорила, не был одним из нас — просто твои родители получили работу в приюте. Но даже если бы ты оказался круглым сиротой, для меня ты все равно был бы особенным: пусть всего лишь на миг, но я видела нимб над твоей головой.

С твоим появлением моя жизнь изменилась. По утрам я любила поспать подольше и не успевала умыться до завтрака, но теперь просыпалась первой, приводила себя в порядок, даже причесывалась перед тем, как сесть за стол. Вела себя примерно, больше не пререкалась со взрослыми и не огрызалась на чужие слова.

Я не заставляла себя меняться — все улучшалось само по себе. Наша мрачная обитель, где предыдущие девять лет я жила, не чувствуя человеческого тепла, но ощущая лишь холод и одиночество, неожиданно стала уютной. Меня больше не злил слабый напор воды в душе, не раздражала скрипучая железная кровать, не вызывала отвращение дорога в школу, по которой мы ходили строем, из-за чего все посторонние сразу понимали, что мы из приюта. Даже постылая молитва перед едой приносила теперь удовольствие, что уж говорить обо всем остальном. До сих пор помню те строки: «Хлеб есть небо. Как небо не принадлежит никому одному, так и хлеб должен быть разделен между всеми»^[5].

Я помню, как впервые сев за наш стол и услышав молитву, ты пробормотал, что она очень красива. Как только ты это сказал, рот мой словно наполнился сладостью. Позже я не раз размышляла, не испытываешь ли ты похожее чувство, когда произносишь слово «красивый». Иначе зачем использовать его так часто? Для тебя красивыми были не только действительно красивые вещи — так ты называл и те, которые были полной противоположностью красоте. Красивыми ты считал и молитву, и сборник нот, и математическую формулу на доске, и даже расписание занятий в новом семестре.