Книга Смерть в Рябиновой горке, страница 115 – Марина Крамер

— Так, всем стоп, — велела Полина, спрыгивая с подоконника, на котором курила. — Давайте по порядку. Арсений, налей даме воды и накапай туда валерьянки, капель тридцать. Витка, убирай меренгу в духовку, бери Арсения и…

— …и марш отсюда, я поняла, сейчас, — подхватила Виталина без тени обиды. — Арсик, сперва воду и валерьянку, потом духовку открой.

Даша, по-прежнему сидя на полу, пила воду, цокая зубами о край стакана. Виталина и Арсений ушли в комнату, а Женя, опустившись на корточки перед Дашей, спросила:

— Говорить можешь? — Та кивнула. — Ну, тогда говори, не бойся. Полина Дмитриевна — следователь из Хмелевска.

— Понимаете… я даже не могу понять, правда это или бред… Элька глаза открыла утром, потом начала слова произносить — сперва отдельные, потом предложения. А вечером, перед тем как я уходить собралась, вдруг вцепилась мне в руку и говорит: «Дашка, забери саксофон, я из-за него человека убила». И я не знаю, как на это реагировать… ведь она могла просто бредить? Откуда ей знать, где тот саксофон, если даже вы его не нашли?

— Она больше ничего не сказала? — спросила Полина.

— Сказала. В доме, где убили приезжую. Саксофон в диване, а женщину я убила — так она сказала.

Даша снова заплакала, закрыв лицо руками, а Полина с Женей переглянулись.

— Поедем? — негромко спросила Жучкова, и Полина кивнула:

— Понятых надо.

— Изымать, что ли, будем?

— Ну, а как? Потом в камеру вещдоков уберешь, Монгол выйдет — вернешь под роспись, да и все.

— Поехали, — Женя встала и подала руку Даше. — И ты с нами.

Та мелко закивала:

— А что с Элькой будет?

— Завтра допрошу, там посмотрим.

К моменту, когда они добрались до дома тетки, там уже стояла дежурка, а возле нее топтался Горицкий, дежуривший по городу.

— Заходим, — велела Женя и первой поднялась на крыльцо.

Проведя необходимые формальные процедуры, она кивнула Горицкому, и тот открыл диван. Там, на дне ящика для белья, под клетчатым одеялом лежал черный потрепанный футляр. Женя красноречиво глянула на капитана, давая понять, что взгреет его за небрежно проведенный осмотр места происшествия в прошлый раз, когда работали по трупу Заботиной, и тот виновато кивнул.

Горицкий вынул футляр, открыл, и всем присутствующим в комнате стал виден гладкий золотистый бок саксофона. На раструбе стояло клеймо «Adolphe Sax. Paris. Brevet. 1846».

— Мать честная… — почесал в затылке Горицкий. — Восемьсот сорок шестой год…

— А народа полегло, как в Бородинскую битву, — пробормотала Женя. — Понятые, распишитесь в протоколе — и можете быть свободны. Футляр опечатываю, инструмент изымаю.

Они ехали в следственный отдел, и Даша, державшая футляр с саксофоном на коленях, вдруг сказала:

— Если бы я могла его выбросить, я сделала бы это прямо сейчас.

— Как ты можешь выбросить то, что тебе не принадлежит? — спросила Полина. — И потом, насколько я знаю, в вашей семье этот саксофон живет как раз с года, обозначенного на клейме — ты только представь, какие люди его в руках держали? Твой дед, прадед, прапрадед…

— И дядя — уголовный элемент.

— Ты, Даша, своего дядю не знаешь совсем, а я с ним недавно общалась, — сказала Женя. — Поверь, он себя не оправдывает в том, что совершал. И вот этот саксофон вообще единственное, что у него есть в жизни. Ну, кроме вас с сестрой и тетей.