Книга Смерть в Рябиновой горке, страница 47 – Марина Крамер

Напряжение, возникшее в комнате буквально пару минут назад, рассеялось, все рассмеялись, а Арсений, поднявшись из-за стола, предложил:

— Идем тогда в мастерскую, я там держу снимки.

Полина бросила на сестру быстрый благодарный взгляд, и Виталина кивнула, выходя из гостиной вслед за Арсением.

— Покурим? — предложила Жучкова, дотягиваясь до небольшого комода, на котором стояла пепельница.

— Слушай, ну братец у тебя, — протянула Полина, беря сигарету. — Вот ведь действительно дар у человека, зря он так упирается.

— Да ну его к черту! — вдруг махнула рукой Женя. — Не маленький, скоро тридцать, пусть сам решает. Не вечно же я буду его за собой везде таскать.

— В Москву тоже с тобой ездил?

— На заочное перевелся, потом в Москву сумел перевестись, там доучивался, — кивнула Женя. — Я ему тогда сказала — живи своей жизнью, а он — я не могу тебя оставить без поддержки.

— А она была тебе нужна?

Женя внимательно посмотрела ей в лицо:

— Хочешь сказать, что не слышала, чем мой переезд обернулся?

— Откуда? — пожала плечами Полина. — Я ни с кем из сокурсников почти не вижусь.

Жучкова помолчала, то и дело затягиваясь сигаретным дымом.

— Влюбилась я, Полька. Впервые, наверное, влюбилась так, что аж соображать перестала, позвал — я и поехала, все бросила. Два года жили душа в душу, а потом, знаешь, я как будто прозревать начала да два и два складывать. Живем вроде вместе — а он дома ночует три ночи из семи, все у него то дежурства, то оперативные мероприятия, то засады какие-то. Забежит вечером, поест наскоро или вообще откажется — и снова куда-то уходит. В выходные один день обязательно дежурит, в длинные праздники и вообще наберет дежурств так, чтобы только ночевать приходить, и то опять через ночь… И я, дура, верила… А он мало того, что оказался женат, так еще меня подставил и по работе. — Она придавила окурок в пепельнице, тяжело вздохнула. — Я дело вела, обвиняемый попросился на уличный эксперимент, ну, я и вывела. А оказалось, что мой любовничек в доле был, помог ему прямо с улицы удрать, да еще и одного из конвоиров ранили. В общем, огромная удача была, что меня сюда засунули, в Рябиновую Горку, и в звании даже не понизили. А Медников сел. Так что я про Москву теперь даже слышать не хочу.

— Н-да… — протянула Полина. — Подумать не могла, что именно ты так влипнешь.

— Ой, по большому счету я вообще легко отделалась, — скривилась Жучкова. — Медников, хоть и козел редкий был, все-таки не стал меня за собой на нары тащить, не наплел, что я тоже в теме была. Но нервов я тогда потратила — страшно подумать. Жена его ко мне приходила, приводила двоих детей, просила, чтобы я на себя все взяла, не отнимала отца, — Женя на секунду закрыла лицо рукой. — Ты представляешь — чтобы я оговорила себя и села… Нет, я понимаю, она детей пыталась защитить. А меня защищать было некому. Арсик разве что хвостом за мной ходил, боялся, что сделаю с собой что-нибудь. В общем, бежала я из той Москвы, как Наполеон от Кутузова, забилась в щель и радуюсь, что самое страшное преступление здесь — кража яблок с соседского участка. И именно тут я в какой-то момент просто поняла, что не хочу, не могу больше быть удобной для всех. Для брата, для начальства, для сослуживцев, для соседей, для мужчин, в конце концов. Не могу! Я хочу пожить так, как сама это вижу, так, как никогда не жила все эти годы. И знаешь, что странно? Мне это понравилось, а вот окружающим — нет. И я даже это понимаю. Я стала неудобной, на меня невозможно стало спихнуть то, что раньше я взваливала на свои плечи добровольно, даже не за «спасибо», а просто потому, что считала себя обязанной так делать. Разумеется, это не понравилось большинству. Но я вдруг поняла, что мне-то совершенно безразлично, что они теперь чувствуют. Мне стало легко — и это, пожалуй, главное. И меня абсолютно все устраивает теперь. Я здесь счастлива, Поль, понимаешь? Это мой город, я ощущаю себя местной — как будто тут родилась и выросла, здесь вообще нет чужих или неприятных мне мест. Так что, видимо, перемены действительно иногда к лучшему.