Книга Черное сердце, страница 111 – Геннадий Сорокин

— Тогда объясни, что он делал в пустой аудитории, где вы обычно встречались?

— Понятия не имею. Послушайте, вы как-то странно себя ведете. Мы проходили в техникуме основы советского права. Как я помню, это вы должны доказать мою виновность, а не я на себя наговаривать. Откуда мне знать, зачем Пуантье пришел в этот класс? Быть может, он нашел другую девушку и хотел с ней встретиться? Я-то ему за год уже надоела. И потом, самое главное, где бы я взяла «электрический хлыст»? Сказала: «Милый Жан-Пьер, не мог бы ты на нашу любовную встречу принести свой загадочный прибор?»

— Незадолго до гибели Пуантье прибор украли.

— Ищите вора и узнавайте, куда он его дел. Я его украсть не могла. Я в общежитии не жила, меня вахтерши без сопровождения внутрь не пускали. Я никогда не была на пятом этаже и не представляла, где что у Пуантье в комнате хранится. Допросите вахтерш, и они подтвердят, что после окончания техникума меня в общаге не видели.

— У тебя мог быть сообщник.

— Когда найдете его, тогда и поговорим, а пока, если вы меня не арестовали, я хочу домой. Повестку мне на сегодня на весь день выпишите, чтобы на работе вопросов не было.

— Марина, еще один вопрос.

По тону Геннадия Александровича я понял, что он признал поражение и потерял к этому делу всякий интерес.

— Где твой комплект ключей от аудиторий?

— Я их выбросила, как только узнала о смерти Пуантье. Я бы и самого Пуантье из головы выбросила, как ночной кошмар, если бы вы меня сюда не притащили и не стали задавать дурацких вопросов, касающихся только меня лично.

Клементьев вызвал дежурного инспектора уголовного розыска, велел оформить Грачевой повестку. Выходя из кабинета, Марина помахала мне рукой: «Чао-какао!»

— Классика! – посмотрев на закрывшуюся за Грачевой дверь, сказал Геннадий Александрович. – Исключительно умная девушка. Она раскатала нас, как избушку по бревнышку. На каждый вопрос у нее был готов ответ, и в нужный момент, не раньше и не позже, она зашла с козырей: прибора-то у нас нет!

— Черт возьми! – сокрушенно сказал я. – Если бы это дело с самого начала не засекретили, если бы нам дали возможность допросить жильцов общежития пищевого техникума, мы бы давно вышли на убийцу. В этой истории каждый знает свою частичку мозаики, свести их воедино – и дело сделано!

— Не выдумывай ерунды! – разозлился Клементьев. – Кто бы тебе позволил иностранных граждан допрашивать, подозревать друзей нашего государства в совершении тяжких преступлений? Представь, что было бы, если бы они после допросов дружно бросились звонить в свои посольства и жаловаться на произвол властей. После первого же звонка из Москвы прилетела бы внушительная комиссия, и нас бы всех в порошок стерли. Все! Дело закрыто. Чтобы я больше о Пуантье не слышал! Даже если он восстанет из гроба и придет к тебе в общежитие требовать свое сердце, и тогда я ничего не желаю слышать о нем. Тебе понятно?

Клементьев закурил, чуть склонив голову набок, посмотрел на меня, словно оценивая, как я переживу поражение.

— Сегодня я потратил день на твое практическое обучение тактике и методике допроса подозреваемой. Цени! Что бы Грачева сегодня ни сказала, никакого официального расследования убийства Пуантье не было бы. Поезд ушел, колеса отстучали, дым за паровозом рассеялся. В конголезском посольстве есть официальное уведомление нашего Министерства иностранных дел о том, что Жан-Пьер Пуантье скончался в результате сердечного приступа. Ни тебе, ни мне, ни нашему генералу, ни первому секретарю обкома партии никто бы не позволил повернуть колесо истории вспять и заявить, что первое заключение медиков было сфальсифицировано. Никакие отговорки о розыске преступника и оперативной комбинации принимать во внимание в Москве никто не будет. МИД СССР не может лгать по определению. Советские медики не могут поставить ошибочный диагноз. Все, точка! Престиж государства прежде всего.