Книга Убийство в садовом домике, страница 86 – Геннадий Сорокин

Семенюк ничего не ответил. Фонарик он нашел через пять минут после прибытия, но, следуя указаниям Агафонова, «искал» его в течение часа. В райотделе Пономарева оставили дожидаться допроса на лавочке в коридоре. Через полчаса он начал нервничать, осматриваться.

«За мной никто не присматривает! – подумал он. – Зачем меня привезли? Про фонарик поговорить? Что я на работе скажу, как объясню, где все утро был?»

Пономарев ошибался. За ним наблюдали, но скрытно. Сын Кейля стоял у окна и вполголоса, но так, чтобы Пономарев слышал, выражал недовольство долгим ожиданием допроса. Наконец Агафонов решил, что градус ожидания достиг нужной точки и пригласил Пономарева в свой кабинет. При допросе присутствовали Кейль, ничего интересного во время обыска не обнаруживший, и Семенюк, с интересом рассматривавший изъятый фонарик.

— Что за комедию вы здесь ломаете? – спросил с порога Пономарев. – Я буду жаловаться! Вас всех к чертовой матери из милиции уволят!

— Когда уволят, тогда уволят, – философски ответил Агафонов. – От судьбы не уйдешь! Советую запомнить это изречение. Оно нам сегодня еще пригодится, а пока поговорим о папиросах.

Ознакомившись с заключением экспертиз, Пономарев занервничал.

— Я не один курю такие папиросы! Я вообще не смотрю на то, кто произвел папиросы, когда покупаю в ларьке пачку.

— Тем не менее в день убийства только вы курили папиросы прокопьевской табачной фабрики, и именно окурок такой папиросы был обнаружен в огороде Фурмана. Но я вынужден согласиться с вами! Сам по себе папиросный окурок – слабое доказательство. Вот одежда – другое дело! Зачем вы сожгли в печке в бане одежду и обувь? Следы крови хотели уничтожить?

— Да пошли вы вместе со своей одеждой! – перешел на грубости Пономарев. – Дело на меня хотите повесить? Не получится! Я ваши штучки знаю! Когда вы преступление раскрыть не можете, хватаете первого встречного и заставляете его признаться в том, чего он не совершал.

— Вернемся к одежде, – не обращая внимания на приступ ярости, предложил Агафонов. – Зачем вы ее сожгли? Постарайтесь придумать правдоподобное объяснение, а то я вас отправлю в ИВС поразмышлять, почему именно в этот вечер вам приспичило всю ночь жечь ботинки в печке. Они ведь плохо горели? Сырая обувь – это не дрова, ее на щепки не поколешь и на кусочки не распилишь… Теперь насчет жалобы и угроз уволить меня из милиции. Если бы после каждой жалобы у меня вырывали с головы один волосок, я бы давно лысым ходил, а у меня с прической все в порядке. По моим наблюдениям, жалоба – это оружие наступательное. Кляузы прокурорам и в партийные органы пишут только те, кто душой не чист и хочет скрыть свои неблаговидные поступки.

Если бы Пономарев готовился к допросу, то он бы заранее продумал ответы на вопросы и про обувь, и про окурок, но он пребывал в полной уверенности, что опасность обошла его стороной и за убийство осудят пьяницу Безуглова. Теперь ему пришлось говорить первое, что пришло на ум. Надо отдать ему должное: подозреваемый не замкнулся, а попытался хоть как-то логически объяснить свои поступки.

— В тот вечер я был пьян, – немного подумав, ответил он. – Вышел во двор по малой нужде, упал в грязь, весь перепачкался. Переоделся в чистое, затопил баню, грязную одежду бросил на печку просушиться. Зашел в дом, настроил телевизор, а когда вернулся в баню, увидел, что одежда начала тлеть. Я разозлился сам на себя, что оставил вещи без присмотра, и сжег их. Ботинки тоже сжег, так как они около печки растрескались и стали непригодными для носки.