Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 12 – Иван Гамаюнов

— О чём?

— Поначалу о политике. А затем о поэзии, о музах. Но, как видно, когда речь зашла о музах, государь меня не слушал. Или слушал, но не поверил моим словам. Я пытался объяснить, что музы — своевольные создания. Я не могу знать, куда они меня повлекут. — Поэт задумался о чём-то, но в следующее мгновение снова посмотрел на Ржевского. — Государь взял с меня слово, что я больше не позволю музам вдохновлять меня на непристойные стихи. И что я больше не сочиню ничего против правительства.

— А! — Ржевский снова кивнул. — Поэтому ты зовёшь себя рабом?

Пушкин потупился.

— Я сам надел на себя оковы. Ведь государь два раза повторил: «Что же мне с вами делать, господин Пушкин? Не хочется губить в сибирских рудниках такой талант». В общем, я пообещал быть благонамеренным сочинителем, и тогда государь взял меня за руку, вывел из кабинета в общую залу и там как будто заново представил толпе придворных: «Господа, вот вам новый Пушкин. О прежнем забудем».

Ржевский вдруг вгляделся в собеседника пристально:

— А скажи-ка мне, братец, не сочиняешь ли ты сейчас.

— Разумеется, сочиняю. Вот на днях сочинил новое стихотворение…

— Я не об этом. — Поручик продолжал пристально смотреть на собеседника. — Ты историю про приём у императора не сочиняешь?

— С чего ты взял? — Пушкин снова взял в руки бокал и допил оставшееся там вино.

— Ты же сочинитель, Богом в макушку целованный, — пояснил поручик. — Любую фантазию расскажешь так, что поверить хочется! Помнишь, ты мне в Одессе рассказывал о своём приключении с дамой? Якобы гуляли вы по берегу моря, ты ей свои стихи читал, и она от этих стихов так взволновалась, что в ближайших кустах тебе отдалась.

— Не помню, — признался Пушкин. — Что за дама?

— Жена тамошнего губернатора. Лицом — ангел, а повадки, как у молодой кобылки. Мадам Вороная.

— Воронцова, — поправил Пушкин и мечтательно вздохнул. — Да, припоминаю. Елизавета Ксаверьевна… Лизетт…

— Я ж тогда твоей истории поверил! — признался Ржевский. — Даже сам взялся стихи сочинять.

— Зачем?

— Ну, раз они на женщин так действуют…

— Не всякие стихи, — возразил Пушкин.

— Хочешь сказать, что твои действуют? — спросил Ржевский и победно воскликнул: — А вот и нет! Мне сама эта кобылка Вороная…

— Воронцова.

— Короче, она мне рассказала, что на самом деле было.

— И как же тебе удалось завязать столь интимный разговор? — насторожился Пушкин и даже подался вперёд, глядя на собеседника.

— Там не только разговор был интимный, — ответил Ржевский. — Открыла она мне всё. Точнее — открылась вся. Буквально вся.

— Сочиняешь, — уверенно произнёс поэт. — Я бы знал.

— А ты тогда из Одессы отлучился по служебным делам, — язвительно ответил Ржевский, но затем добавил добродушно: — Вот и гадай теперь, сочинил я или нет.

— Сочинил, — со вздохом облегчения произнёс поэт, откинувшись на спинку стула.

— Может, и сочинил, — согласился Ржевский, — но только она мне всё рассказала. Шли вы с ней по берегу моря, она ноги промочила, поэтому пришлось ей разуться и чулки снять. Ты её за голую ножку хвать, но разгуляться не вышло! Ты этой ножкой по носу получил. Лягнула тебя кобылка. Вот и всё приключение.

Пушкин снова вздохнул и потёр нос, будто ещё хранивший память о прикосновении женской ножки.

— Ты сейчас на счёт государя не сочиняешь? — продолжал допытываться Ржевский.