Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 9 – Иван Гамаюнов

Подойдя ближе, Ржевский увидел, что на столе исходит горячим паром тарелка макарон с сыром. Рядом — яичница. Видимо, чтобы обед вышел сытнее. Но кудрявый человек вместо того, чтобы поглощать эти блюда, грыз гусиное перо. Посмотрев куда-то сквозь поручика, он задумчиво пробормотал:

— Знакомый образ мне явился. Ужели тот гусар лихой, который дружбу свёл со мной, когда я в ссылке находился? Отважно он презрел молву, изгоя другом называя. Мы предавались мотовству. Судьба нас разлучила злая.

Ржевский взмахнул руками в приветственном жесте, означавшем: «Ба! Кого я вижу!», а поэт продолжал бормотать:

— Да, это он — мой давний друг. Идёт ко мне и взмахом рук… Меня приветствует сердечно. Ах, как же время быстротечно!

— Пушкин! — крикнул Ржевский. — Ты? Чёрт кудрявый.

Поэт, наконец освободившись от власти муз, воскликнул:

— Ржевский! Друг мой милый!

Кинув перо возле измятого листка, поэт поспешно поднялся из-за стола. Друзья с чувством обнялись.

— Ржевский! — продолжал восклицать Пушкин, чуть отстраняясь от поручика и разглядывая его. — Вот не ожидал! Ты как здесь? Проездом?

— Нет, я здесь надолго застрял.

— Судебная тяжба?

— Свадьба.

Пушкин сощурился удивлённо:

— Жениться решил?

— Бог миловал. Я шафер на свадьбе.

— Что-то ты невесел для шафера.

— Так и есть. — Ржевский вздохнул. — Свадьба чинная, приличная. Скучаю. — Он помолчал мгновение и спросил уже веселее: — А ты-то здесь как?

— Вчера был в Москве. Завтра поеду к себе в деревню.

— Значит, проездом? А то, может, кутнём, как в старые времена?

— Можно, — задумчиво протянул Пушкин. — Хоть и надо мне теперь вести себя осмотрительно, не впутываться в истории.

— Что так? Ты по-прежнему в списке неблагонадёжных?

— Напротив, — шёпотом ответил Пушкин. — Но от этого только хуже.

— Не понял, — признался Ржевский.

Пушкин всё так же тихо произнёс:

— Разговор не для чужих ушей. — Он оглянулся. — Здесь ведь нет кабинетов, как в иных ресторанах? Тогда я, с твоего позволения, закончу обедать, а после побеседуем у меня в номере.

Друзья сели за стол. Пушкин стал торопливо поглощать макароны, закусывая яичницей, а Ржевский от нечего делать глянул на листок, где поэт совсем недавно что-то черкал.

— Это у тебя что? Стихи?

— Да, — с набитым ртом произнёс Пушкин. — Читай, если хочешь.

Поручик прочёл, хотя неразборчивый почерк всячески этому препятствовал.

— Ну как? — спросил Пушкин, продолжая жевать.

— Опять ты забыл мой давний совет. — Ржевский покачал головой. — Я же тебе говорил: сначала утоли страсть к женскому полу, а уж после садись стихи сочинять. Иначе выходит слишком эротично.

— Да? — удивился Пушкин, не переставая жевать.

— Вот у тебя стихи про что? — тоном строгого критика продолжал поручик.

— Про осень.

— Нет, это не про осень. — Ржевский снова покачал головой и процитировал: — «Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась…» Обнажалась, — повторил он многозначительно. — А дальше у тебя что? «Ложился на поля туман…» Ложился, — повторил поручик. — А в конце что? «Стоял ноябрь уж у двора». Стоял! — воскликнул Ржевский и опасливо оглянулся по сторонам, поняв, что произнёс слово «стоял» слишком громко.

Кажется, никто не обратил внимания на возглас, поэтому поручик снова обернулся к Пушкину:

— Я уж молчу про «гусей крикливых караван», который «тянулся к югу». Твой караван явно не к югу тянулся, а к сени лесов, которая обнажалась. И вообще гуси чаще летают клином. А клин — это уж совсем эротичный предмет. Куда такое годится?