Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 6 – Иван Гамаюнов

Как и следовало ожидать, в сенях за столом над бумагами склонился полноватый мужчина средних лет в зелёном мундире — уже знакомый поручику станционный смотритель. То ли Иван Иванович, то ли Иван Васильевич.

Несколько часов назад Ржевский, когда ещё не проигрался, весьма щедро расплатился на станции за лёгкую трапезу, а также за то, чтобы его слуга мог временно разместиться в ямщицкой вместе с дорожным чемоданом. Смотритель, конечно, это помнил, так что теперь поручик мог рассчитывать на помощь в своём деле.

Как только чиновник поднял глаза, Ржевский панибратски произнёс:

— Здравствуй, Иван.

— Здравствуйте, ваше благородие.

— А скажи-ка, любезный, есть ли здесь кто-нибудь, кто должен ехать на юг.

— Как не быть. — Смотритель пожал плечами. — Юг — такое место, что туда всегда кто-нибудь едет.

— И кто на этот раз?

Чиновник опустил взгляд в бумаги:

— Вот, к примеру, коллежский секретарь Пушкин.

— А едет он в своём экипаже или в почтовом?

— В своём. В карете.

Ржевский оживился:

— А сколько у этого Пушкина слуг?

— Всего один.

Ржевский тоже путешествовал с одним слугой, и это значило, что в карете окажется достаточно места.

— А как выглядит этот Пушкин?

— Ну… Для чего вам, ваше благородие? — вдруг спохватился смотритель.

— Познакомиться с ним хочу.

Смотритель, кажется, засомневался, но вспомнил о недавней щедрости Ржевского и решил услужить.

— Пушкин этот молод, юноша совсем. Росту невысокого. Кудряв до неприличия.

— До неприличия? Так бывает?

— Бывает. Есть такое слово — «буйный». А кудри господина Пушкина именно что буйные. И ладно бы он нигде не служил. Но ведь служит! С эдакими буйными кудрями! Я бы постеснялся так на службу ходить.

— А где он служит?

— В пашпорте указано — в коллегии иностранных дел. И скажу откровенно: я не удивлён, что господин Пушкин с эдаким буйством на голове не смог прижиться в Петербурге. Неспроста на юг отправлен — к новому месту службы.

— Что-то я не понимаю…

— Что тут понимать, ваше благородие! — всплеснул руками смотритель. — У кого на голове буйство, у того и в голове буйство. По всему видать — бунтовщик. Вот потому его и на юг.

— Да брось, — отмахнулся Ржевский, но смотритель не унимался:

— С таким буйным характером в бунтовщики прямая дорога, а характер у господина Пушкина буйный. Чуть что не по нраву — сразу глаза как уголья, пыхтит как самовар, словами плюётся, будто кипятком. Я это на себе изведал, когда сказал, что свежих лошадей тотчас дать не могу. Не связывайтесь лучше с этим Пушкиным, ваше благородие.

— Посмотрим, — неопределённо ответил Ржевский. — А где он сейчас?

— В комнате ужинает.

Ржевский прошёл из сеней в комнату, где в дальнем углу за одним из столов сидел юноша, одетый в красную крестьянскую рубаху. Но удивительнее одежды была причёска — тёмные кучерявые волосы, несмотря на длину, не хотели спускаться на плечи, а стремились в стороны и вверх.

«Да, кудряв», — подумал поручик. Меж тем, вопреки утверждению смотрителя, юноша не ужинал, а грыз гусиное перо, будто не замечая, что на столе множество куда более вкусных вещей.

Подойдя поближе, поручик увидел, что тарелка отставлена, а перед юношей лежат несколько листов бумаги, исчерканных и измятых. Очевидно, коллежский секретарь Пушкин баловался стихосложением.