Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 139 – Иван Гамаюнов

— Согласитесь, Александр Аполлонович, ловко я вас. Не ожидали?

— Не ожидал, — признался Ржевский.

— Вы, конечно, полагали, что я из тех женщин, которые превыше всего ценят свою свободу и никому не уступают. Поэтому, когда вы взялись меня прилюдно целовать, то были уверены, что я предпочту смириться с испорченной репутацией, но остаться свободной.

— Вы сами говорили, мадам, что между нами ничего не может быть.

— А ничего и не будет, — ответила Рыкова. — Я собираюсь выйти за вас замуж не для того, чтобы вы меня в постели развращали.

— Не понял.

— Я выйду за вас замуж, чтобы иметь над вами власть. Пушкина я из-за вас упустила, зато вы сами от меня никуда не денетесь. Я так или иначе совершу доброе дело — спасу пропащего человека.

— Пропащего?

— Да. Вас. Наставлю вас на путь истинный. И раз уж Пушкин ускользнул…

— Не называйте Пушкина ужом, — буркнул Ржевский. — Он достойный человек.

— А я и не называла его ужом. Правда, достойным человеком назвать тоже не могу. Пушкин стал бы достойным, если б я за него взялась, но раз уж остался вольной птицей…

— Ну вот опять! — снова буркнул поручик. — Опять ужом назвали. И как уж может одновременно быть птицей?

Рыкова устало вздохнула.

— Что-то вы сегодня плохо соображаете. Ладно. Поговорим в другой раз. А у меня будет время подготовить договор.

— Как с Пушкиным?

— Да. Всегда лучше, когда все условия изложены на бумаге.

— Впишите туда сразу, что обязуетесь не портить репутацию Таисии Ивановне Мещерской… то есть Бобрич, а также её мужу и всей родне. — Ржевский подумал немного. — И на счёт Адели Эмильевны Хватовой то же самое впишите. Из клуба своего исключайте, если не передумали, а репутацию ей портить не смейте.

— Что ж. — Рыкова хмыкнула. — Я вижу, что мы договоримся.

В гостиницу поручик вернулся в мрачном настроении. Он чувствовал свинцовую усталость во всём теле, но сна не было ни в одном глазу.

Ванька помог барину раздеться и вышел из спальни, забрав с собой зажжённый канделябр, а Ржевский ворочался около часа, глядя, как за окнами сыплет снег.

Рядом с кроватью стоял стул, на спинке которого висела гусарская куртка поручика. На сидении виднелись сложенные рейтузы, а возле стула пристроились сапоги.

Ржевский, глядя на всё это, подумал немного, взял рейтузы, развернул и положил на сиденье так, чтобы штанины свисали. Затем поставил сапоги перед стулом, а концы штанин заправил в голенища. Теперь в сумраке создавалось впечатление, что на стуле кто-то сидит.

Для пущего эффекта поручик свернул комом рубашку и поставил этот ком на то место, где должна торчать голова. Воротник куртки был твёрдый, и это позволяло надеяться, что ком, опираясь на воротник, удержится на месте.

Сев на кровать, Ржевский спросил:

— Ну? Что смотришь, братец? Влип я в историю, как никогда прежде не влипал. И что теперь делать? Я, конечно, говорил, что готов принести жертву ради русской литературы, но чтоб такую… А теперь деться некуда. Бежать — назовут трусом. Может, застрелиться?

Собеседник молчал.

— Нет. — Ржевский вздохнул. — Застрелюсь — всё равно трусом назовут. Скажут, со страху застрелился. Значит, придётся жениться.

Голова собеседника сокрушённо опустилась, а затем и вовсе упала на пол.

— Эх, — снова вздохнул поручик. Он прилёг на край кровати, будто на нары в остроге, и снова принялся смотреть на падающий за окнами снег.