Онлайн книга «8 жизней госпожи Мук»
|
Когда металлический шум движения наконец утих вместе с человеческой возней, я обнаружила, что меня обложил серый запах. Запах цементной мостовой под дождем, домашний и затхлый; запах подвала с заплесневелыми книгами в шкафах. Ассоциации не назвать неприятными. Но меня охватил сознательный страх. Вынуждал гадать, где под Пхеньяном может быть этот исполинский подземный мир. Пока нас вели в темноте, я прислушивалась к гулкому стуку шагов и думала. На ум пришло бомбоубежище. Приходили на ум и другие места, представлять которые не хотелось, например центр перевоспитания или трудовой лагерь — эти разновидности рабства. Когда с нас сняли повязки, мы на миг ослепли. Нежный бордовый оттенок, свет, сочившийся через сложенную черную ткань, взорвался белым, и некоторые курсанты всхлипнули, как котята. Передо мной раскинулась освещенная улица Мёндон — самый большой торговый район в южнокорейском Сеуле. Свет пылал так, что я даже отпрянула; во рту пересохло, появился соленый привкус. Большие витрины по сторонам бесконечно отражали яркое освещение, оно множилось во всех направлениях, не оставляя ни единого темного закоулка. На манекенах за витринами была современная западная одежда, как и на пешеходах, бродивших в выцветших голубых джинсах, цветастых футболках с модными англоязычными логотипами, в кроссовках «Найки», черных очках, мини-юбках, туфлях на шпильках, с кроваво-красной помадой. Все до единого запрещено Партией, показаться на улице в таком виде — прямая дорога в лагерь. Особенно с кроваво-красной помадой. В последний раз я видела такую на хесанском вокзале. Голод сделал из матерей проституток. Стайка девушек с низким сонбуном[25] решила торговать телом, чтобы не потерять детей, братьев или сестер. Поскольку проституция считалась тяжелым преступлением, им не оставалось другого способа искать клиентов, кроме как робко поглядывать на прохожих в районе вокзала, обведя губы красной помадой — такова была их алая буква[26]. А по соседству с Мендоном была Осака. Снова мое поле зрения заполнили неоновые вывески, но уже в Дотонбори. Даже когда я закрыла глаза, яркие огни плыли у меня в мыслях. Там уже стоял, воздев в приветствии руки, гигантский Бегущий человек[27], такой же сюрреалистический и захватывающий дух, как двадцатиметровая бронзовая статуя Ким Ир Сена в Мансудэ. Напротив Осаки — Пятый округ Парижа, даже с миниатюрным Люксембургским садом и кусочками Латинского квартала, где хмельные студенты — буржуазная богема, которой наскучила привилегированная западная жизнь, — все еще дрочили на идею коммунизма. Этот подземный мир глубоко под Пхеньяном был симулякром мира. Гиперреальным тематическим парком — или головокружительным тренировочным полигоном, где из лучших студентов пхеньянского Университета иностранных языков делали секретных агентов Корейской Народно-Демократической Республики. Чаще всего я рано завтракала в Париже с Амандин — пухлой француженкой средних лет, похищенной в Париже в начале семидесятых, с ней я практиковала свой бытовой французский; обедала в Осаке с Юки — скромной девушкой, похищенной в двенадцать лет на берегу префектуры Ниигата[28], — чтобы усвоить японский сленг и старые поговорки; ужин проходил в Вашингтоне с Малкольмом, плечистым американским дезертиром родом из Хантсвилла, штат Алабама, который переметнулся на Север еще во время Корейской войны после того, как случайно убил взводного сержанта в пьяной драке, — он помогал мне освежить знания американской истории и английский военный лексикон[29]. |