Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 64 – Миринэ Ли

Снова между нами тянется молчание. Дальше, чем раньше. Но уже не холодное, не резкое. А теплое и покалывающее, похожее на головокружение. Ему нужно время, чтобы все осмыслить. И я не мешаю. Я и так протянула ему рукоятку ножа, и он не может удержаться от того, чтобы не схватиться.

— Я не понимаю.

Я вижу, как в его моргающих глазах мелькает миллион вопросов.

Он поворачивается к широкому серому зеркалу, словно просит поддержки или согласия.

— Для начала, каким образом вы оставались на связи с дочерью, госпожа Чой? Вы сами говорили, всегда есть наблюдение, кто-то всегда цензурирует переписку агентов. Вы не можете разгласить детали своей миссии другому агенту, если только он не работает вместе с вами.

Я снова прячу улыбку.

— Самый простой метод, господин Пак. Это придумала Ми Хи. Как я сказала, она умеет находить трещинки там, куда не смотрят другие. В разгар разработки всяких современных технологий для холодной войны мы выбрали самый архаичный способ связи. Письма. Рукописные. Она обожала их сочинять. Как правило, всегда есть тайный агент, который их перехватывает и находит каждое слово, способное скомпрометировать ГБР. Ми Хи была осторожна, но всякий раз, когда ее письма попадали ко мне, пара слов в них оказывалась вычеркнута или вымарана. Вот только, конечно, она нарочно совершала мелкие ошибки. Маленькие приманки. Прямо как когда придумывала небольшие прегрешения для уроков «очищения жизни», чтобы учителя остались довольны. Затем она заполняла страницы безобидными и скучными историями из жизни, которыми хотела со мной поделиться. Я обожала их читать. А все запрещенное — в основном о миссиях и планах на будущее — она писала внутри конвертов. Манильских конвертов горчичного цвета. Самых обычных, какие можно найти в любом офисе. Она их вскрывала, разворачивала и записывала тайное послание на внутренней стороне огарком свечи. Длинной, которую удобно держать в руке. У нас их много дома, ведь в Северной Корее часто отключают электричество. Изначально свечи белые, но после долгого хранения слегка желают. И этот цвет замечательно сливается с цветом манильских конвертов. Даже вплотную ничего не видно. Мне оставалось их только смочить, обмахнуть темной акварельной кисточкой — и восковой крамольный текст проявлялся и говорил за себя.

Теперь пришел мой черед сделать глубокий вдох — от усталости, от удовлетворения.

Тут я замечаю, что мое сердце бьется чуть быстрее. Старые часы, которые все чаще и чаще звенят не вовремя.

К счастью, я умею его успокоить: обмануть так, чтобы оно почувствовало себя в своей тарелке.

Я беру в руку единственное, что мне разрешается брать в этой каморке: желтый восковой карандаш, обернутый в полоски бумаги. Что-то среднее между карандашом и мелком. Кладу между указательным и средним пальцами, потираю о сустав второго — на английском это называют «подставка писателя», — как будто я пишу. На плечи приятно ложится знакомая тяжесть спокойствия, и я снова чувствую себя заземленной и цельной, как слова на бумаге.

РУССО

Однажды Эме Адель сказал, что брак — это путешествие от незаурядного к заурядному.

Постоянный, капля за каплей, процесс открытия того, что некогда казавшееся особенным является лишь посредственностью. Почти так же мама рассказывала о финале отношений с моим отцом: все, что раньше в нем представлялось ей оригинальным и волнующим, оказалось звоночками — он был самым обычным бабником. «Печальная, жалкая банальность», — сказала она.