Книга Птенчик, страница 134 – Кэтрин Чиджи

На окне висит прозрачная пластиковая крышка с приклеенными стекляшками, покачивается на весеннем ветру.

— Так откуда вы? — спрашиваю.

— Местная. — Она улыбается. — Из Окленда. А вы из Веллингтона?

Должно быть, на моем лице читается недоумение.

Она поясняет:

— Ваш отец говорит иногда про Веллингтон.

— А-а, — киваю я. — Да, конечно. Но это было давно.

— Сегодня наденем голубую рубашку, мистер Крив, и серые брюки? — Она перебирает вешалки с одеждой — чересчур пестрой.

Я не мастер делать вид, что все нормально. Отец поворачивает голову, но не отвечает.

— Прекрасный выбор, — говорит Соня.

Во рту пересохло, в горле ком, но я должна у нее спросить. Я должна знать.

— Вот что мне покоя не дает, — начинаю я. — Вы мне напоминаете кое-кого.

— Скарлетт Йоханссон? Дженнифер Лоуренс? — Соня подмигивает отцу.

— Была такая миссис Прайс. Анджела Прайс.

Соня застывает на миг.

— Нет. — Она качает головой. — Не знаю такой.

— Точно?

Она смотрит на меня.

— Простите, если для вас это больная тема, — говорю я.

— Нет, — повторяет она. Неожиданно руки ее безвольно повисают, рубашка и брюки падают на пол. — Откуда вы знаете это имя?

— Я у нее училась в школе.

Соня садится на кровать. Теперь отец смотрит на нее, смотрит по-настоящему. Ловец солнца отбрасывает сине-зеленые блики на тяжелый ковер.

— Так вы ей родня? — спрашиваю я.

— А кто интересуется? — почти шепчет она.

— Я, только я.

Соня кивает, опускает взгляд на свои руки.

— Я… я ее дочь.

— Дочь? — переспрашивает отец. — Дочь? Дочь? — От повторений слово лишается всякого смысла.

— Она нам говорила, что потеряла мужа и маленькую дочку. В автокатастрофе.

У Сони вырывается резкий смешок.

— Она была такая красавица. Вы вылитая она.

— Такая красавица, — отзывается эхом отец. Иногда он повторяет за мной, но это ни о чем не говорит.

— У нас с ней ничего общего, — отвечает Соня. — Я и помню-то ее смутно. — Неужели она вот-вот расплачется?

— Простите, — говорю. — Не стоило мне… — Подбираю с пола рубашку и брюки, протягиваю ей.

— А эта несчастная девочка, которую она столкнула со скалы, — Соня качает головой, — вы с ней, наверное, тоже были знакомы?

— Не очень близко.

— Эми Фан, всего двенадцать лет. Никому такой судьбы не пожелаешь.

— Эми, Эми, — повторяет отец. — Они продавали самые сочные в городе фрукты. Складывали в пирамиды. А девчонки были не разлей вода. — Он смотрит в окно на садовую беседку, увитую ухоженными клематисами. — Бывало, спрашиваю по телефону: “Вы кто такая? Что вам нужно от моей дочери?” — Он смеется. — А она: я похититель драгоценностей. Или: я ворую детей. Или: я ее сестра-близнец, нас разлучили в детстве. Джастина у них дома целыми днями пропадала. Единственный ребенок, что тут скажешь.

Пока он говорит, Соня пристально следит за мной, поправляя то рукав рубашки, то брючину.

— Значит, это вы, — говорит она с расстановкой.

И ведь рано или поздно это должно было случиться. Десятки лет я носила в себе этот страх — черная тяжесть теснила грудь, давила на сердце. Доми вечно следил, чтобы я не проболталась, если выпью лишнего. Настаивал, чтобы мы все скрывали от Эммы. И я лицемерила ради нее: конечно, родная моя, мир прекрасно устроен, здесь сплошные бабочки, танцы, мороженое и скакалки, и тебе ничего не грозит. Но порой мне чудится Эми. Девочка с короткой черной косой, со спаниелем, бежит впереди меня по извилистой тропке. Срывается камень.