Книга Птенчик, страница 135 – Кэтрин Чиджи

И слова Сони “Значит, это вы” — вопрос или утверждение? Неужели она все знала с самого начала? Выяснила, кто мы?

Она ждет ответа. Я киваю, и она на миг встречается со мной взглядом. Те же глаза, те же скулы.

— Лавку нашу взломали, — говорит отец. — Вынесли все чайники “Роял Далтон”. И “Гайавату”. И “Райскую птицу”. И “Реймсскую галку”.

— Боже, — ахает Соня.

— Вот-вот! — кричит отец. — Средь бела дня, так-то.

— Полиция их найдет, не беспокойся, — утешаю я его. — Я с ними говорила.

— Надо думать, — отвечает отец. — Им понадобятся отпечатки пальцев, да?

Но Соня тяжело дышит, часто моргает и, промямлив “Извините”, выбегает из комнаты.

— Это у нее мой “Далтон”? — говорит отец. — Держи ее! Хватай!

— Она ничего не украла, — отвечаю я.

— Но кто-то же украл. Не доверяю я ей.

— Она ничего дурного не сделала, папа.

Но все равно иду на поиски Сони.

Нахожу ее в комнате для персонала возле главного входа. На коленях она держит папку, делая вид, будто что-то в ней ищет.

— Соня?

— Вам сюда нельзя.

Сажусь напротив. На обшарпанном кофейном столике стопка глянцевых брошюр, где пожилые люди плавают, играют на лужайке в кегли. На стене заламинированная табличка: НАКРЫВАЙТЕ ЕДУ КРЫШКОЙ ИЛИ МОЙТЕ МИКРОВОЛНОВКУ!!!

— Что вам нужно? — спрашивает Соня.

— Сама не знаю.

Она дергает плечом, листая графики “Риск падений у пациентов”.

— Выходит, не было никакой аварии?

— Не было.

— Зачем она всем говорила, что вы погибли?

Соня закрывает папку. Видно, с какой силой она стискивает края.

— Моя мать была наркоманка, патологическая лгунья и еще черт знает кто. Она не могла сказать правду даже о погоде.

— Простите, — говорю. — Она была из тех, кто всех вовлекает в свою орбиту, понимаете?

— Не совсем.

— То есть… никто из нас не мог ей отказать. Все мы старались заслужить ее любовь.

— Так вы ничего подозрительного не замечали? Ни намека?

Смотрю ей прямо в глаза:

— Ни намека.

Соня фыркает.

— Вам видней.

— Мне же было всего двенадцать.

Она и на это фыркает.

— Она правда повредила спину, когда играла в теннис? — спрашиваю я. — Так она и пристрастилась к таблеткам?

— Вот что, — отвечает Соня, — таблетки она пила, потому что ей нравилось. И воровала, потому что нравилось.

— Или потому что не могла остановиться? — предполагаю я.

— Слышали бы вы себя! После всего, что случилось.

Киваю со вздохом.

— Порой мне страшно, что и во мне это заложено, — добавляет она, понизив голос. — Это наследственное.

— Нет, — возражаю я. — Нет. Не думаю.

— Но есть исследования на эту тему. — Она пытается содрать с папки ярлык. — Она хоть раз… говорила обо мне?

Знаю, что она хочет услышать.

— Постоянно, — отвечаю, — без конца твердила, как без вас скучает. Какая вы хорошенькая. Она хранила ваш локон и фотографию, где вы с отцом на пляже.

— Вот как?

— Да-да. Это было у нее самое дорогое.

— Она бросала меня дома одну, а сама уходила за таблетками. Кажется, это первое, что я помню в жизни, — как молотила в запертую дверь.

— Простите, — повторяю я в который раз.

— Отец рассказывал, что пытался с ней поговорить, когда понял, что происходит, и она билась в истерике, клялась, что это в последний раз, что будет лечиться, что для нее нет ничего дороже нас, — и он ей поверил. Но все повторялось раз за разом.

— Сколько вам было — три? Четыре?