Книга Птенчик, страница 88 – Кэтрин Чиджи

— Остановимся на минутку, — предупредила миссис Прайс.

Мы были далеко от дома, в незнакомом районе. Миссис Прайс припарковалась возле ряда магазинов, забежала в аптеку и вскоре вернулась с бумажным пакетом. Слышно было, как там перекатываются в пузырьке таблетки.

— От нервов, — пояснила она, хоть я и не спрашивала. — Весь этот ужас с Эми… сразу воспоминания нахлынули. Знаю, тебе тоже тяжело, дорогая моя.

В субботу во время завтрака зазвонил телефон. Трубку взял отец, и я невольно подумала: это Эми, зовет погулять с Бонни. Я ждала, что сейчас он возьмется за свое: кто вы такая, что вам нужно от моей дочери? Но тут же поняла: это не Эми, Эми не позвонит уже никогда.

— Доминик Фостер. — Отец протянул мне трубку.

Я сделала ему знак выйти из кухни, и он изумленно поднял брови.

— Ухажер? — спросил он одними губами.

— Уйди! — ответила я, тоже беззвучно.

Далеко он уйти не мог — вернулся в кухню, едва я повесила трубку.

— Ну? — спросил он.

— Можно мне сегодня после обеда к Фостерам?

— Это те, у которых двадцать человек детей?

— Папа!

Отец развел руками: прости, прости.

— Рад, что у тебя новый друг. Честное слово.

Миссис Фостер при встрече обняла меня и сказала: конечно, нам тяжело это понять, но у Бога были свои причины забрать Эми.

— Ты выдержишь, — продолжала она. — Бог не посылает нам испытаний свыше наших сил. — От нее пахло домашней выпечкой, руки были мокрые, а в волосах застряла сырная крошка.

Доми сидел на застекленной веранде — в закутке, отгороженном от спальни, которую он делил с двумя братьями. Когда-то здесь было крыльцо, и с тех времен сохранилась деревянная обшивка, выкрашенная мятно-зеленой, мучнистой на ощупь краской. Под большим окном притулился письменный стол, а в углу диван, заваленный старыми подушками — из тех, что мнутся, когда на них посидишь. На столе Доми разложил свою коллекцию монет, рядом лежал пустой альбом с прозрачными кармашками.

— Как мне их объединить — по странам? — спросил он. — По размеру? По стоимости? По дате?

— По стоимости? — предложила я.

— Но по какой — по номинальной, или по стоимости металла, или по нумизматической ценности?

Я задумалась. Было совершенно непонятно, о чем он говорит. Я подсела к нему, взяла в руки лупу.

— Как ты думаешь… — начала я, — как думаешь, сможем мы на нее посмотреть на похоронах?

— Может быть, — ответил Доми. — Иногда ведь крышку поднимают?

— На бабушкиных похоронах поднимали.

То были первые в моей жизни похороны. Отец поцеловал бабушку в припудренный лоб, а я отошла в сторону. В гробу лежала она — и не она, просто копия, вырезанная из мыла.

— А на похоронах твоей мамы?

Я помотала головой.

— Она хотела, чтобы ее хоронили в закрытом гробу. Настаивала — так папа говорил.

Дешевая фанера под массив дуба. Венок из желтых гвоздик, потому что нарциссов мы не достали. “Хочу весенние цветы”, — просила мама, а мы обещали: да, да, будут весенние цветы — хоть до весны было далеко, весной и не пахло. Каких только обещаний мы не даем!

Доми протянул мне монету:

— Израильская агора. Дядя из Америки прислал.

Я стала разглядывать монету под лупой. Надпись прочесть не смогла, зато там были три пшеничных колоса, как на одном из одеяний отца Линча.

— Такая легонькая, — удивилась я. — Наверняка недорого стоит.