Книга Мир глазами Тамы, страница 105 – Кэтрин Чиджи

— При всем уважении, доктор, – сказал мужчина с пистолетом, – в этом убийстве нет ничего типичного.

— Ее брат был в отчаянии. Вы же видели, как он плакал на опознании.

— Крокодильи слезы, – сказал мужчина с пистолетом. – Вы научитесь их узнавать, Трент.

— Хвать-похвать, – сказал я.

Когда началась реклама, мужчина встал с кровати и пролистал содержимое пластиковой папки на холодильнике. Схватил заблокированный телефон, отбросил и взял на прикроватном столике другой, большой.

— Это Брайан Холмс, номер тридцать три, – сказал он. – Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису?

Потом он повесил трубку. А потом до него дошло. Не про крылышки. Про имя.

— Блин, – пробормотал он, поглядывая на меня. – Блин, блин, блин, блин, блин. – В два шага он оказался возле моей клетки и сказал: – Это просто псевдоним, а не мое настоящее имя. Дошло? Дошло?

Я принялся чистить хвост.

— Мы ей ничего не скажем, хорошо?

Пронырливый проныра.

Струйка пота вытекла из-под его маски и скрылась под футболкой. Я все так же охорашивал хвост.

— Хочешь еще кешью? А? Вкусных кешью?

— Ты, значит, сменил пластинку? – сказала Олигофрена.

— Э-э, да, – сказал Брайан Холмс. – Он, ну, такой славный, правда? – Он просунул палец в клетку и погладил меня. – Такой хороший, хороший мальчик.

Мне хотелось посмотреть, как мужчина с пистолетом возьмет преступника – схватит на благотворительном ужине, загонит в угол на заброшенной фабрике («держи руки так, чтобы я видел, козел!»), – но Олигофрена отнесла меня в ванную, выключила свет и закрыла дверь. В черной черноте я представил, как исчезает моя клетка, исчезают жердочка и колокольчик, при каждом движении ударявший меня по голове, дешевая ветчина, которая пахнет мылом, люди, притворяющиеся сороками. Я думал о Женщине-Солнце, возвращающейся своим подземным путем к востоку, ее факел из коры потух, и сороки, настоящие сороки, ждут ее, чтобы поприветствовать, когда она вновь зажжет пламя и начнется рассвет. Я был в своей комнате, в собственной кровати, я запихивал внутренности обратно в своего медведя, и его сердце застучало снова. Я дремал под пухлым солнцем-луной-звездами-облаками, колесо обозрения пело свою песню разбитого стекла, оно крутилось и крутилось, голова, голова, голова, голова, нет головы, и Глаз смотрел на меня, даже в темноте улавливая, когда я вздрагивал или потягивался. Прямо за стеной спали Роб и Марни, и, если пробраться по коридору к ним в комнату и вскочить на кровать, они откатятся друг от друга, освобождая мне теплое место посерединке.

Меня разбудил электрический свет, яркий, как в полдень, и зажужжавшая вентиляция. Я прищурился, моргнул, а потом увидел Олигофрену, бледную, в пижаме, которая приковыляла к унитазу. Растрепанные светло-каштановые волосы, высокий лоб, острый маленький подбородок. И никакой маски. Она села, на миг вперилась в незнакомый пол, оглядела незнакомые стены. Наткнулась взглядом на клетку. Заметила внутри клетки меня.

— У уток пенисы в форме штопора, – сказал я.

Она открыла рот, снова закрыла.

— Ты что, завидуешь? – сказал я.

— Тама, пташечка, – поспешно зашептала она, спуская воду в унитазе и намывая руки одним из крошечных кусочков мыла, – этого не было, окей? Ты никогда меня не видел.

— Ты никогда меня не видел, – сказал я.