Книга Мир глазами Тамы, страница 40 – Кэтрин Чиджи

— А у овец выкидыши. Только сегодня три случая.

— Так каждый год такое. Это нормально.

Роб захлопнул ноутбук, а Марни, радио, стетоскоп и я дружно подскочили.

— Да твою же мать за ногу и об пол, заткнись уже! – завопил Роб.

— Это зима виновата, – сказал я, Роб снова долбанул по ноутбуку, и его бутылка упала на пол, разливая пиво.

— Замечательно, охренеть как замечательно!

— Я уберу, – тихонько сказала Марни. – Не переживай и не вставай. Сейчас все подмету и протру.

— Во сколько он нам обходится? – спросил Роб, когда она вернулась, и наставил на меня палец.

— Что? – не поняла Марни, наклоняясь и протирая пол вокруг его ног.

— Птица, – ответил он, – твоя чертова знаменитая птица.

— В каком смысле? На него ничего не приходится тратить. Почти ничего.

— Однако же ты его кормишь. Кусочками бекона. Кусочками сухофруктов. Семечками. Я сам видел.

— В основном он сам находит себе еду. Для него полезнее всего то, что он находит в природе. Я с ветеринаром консультировалась.

— Ты одеваешь его. Обогреваешь его комнату.

— Роб, на дворе середина зимы. А дом не утепленный.

— Думаешь, в лесу у него была бы батарея? Думаешь, у него была бы одежда? Сраный докторский костюм? – Роб снова смотрел на меня так, будто что-то задумал, будто хотел отвезти меня на скотобойню, туда, куда возит кормовых овец, или посадить в грузовик вместе с предназначенными на мясо ягнятами.

Марни подметала, и осколки позванивали, дзинь-дзинь. Она завернула их в газету и засунула сверток в ведро с использованными размокшими чайными пакетиками, упаковками от печенья и коробками из-под молока.

— Полный порядок, – сказала она.

Но поздней ночью, когда свет уже погасили, я услышал крик, выпорхнул из кровати, бросился на звук и увидел, что Марни стоит в холодной кухне, держась за ступню, а окно все исчиркано ледяными перьями.

— Что случилось? – спросил Роб, а Марни отозвалась:

— Кажется, я порезалась.

Тогда он тоже вошел в кухню, и все мы увидели капельку крови, выступившую на ноге у Марни.

— И все? – сказал Роб. – Я думал, ты пальца лишилась. Или артерию пропорола.

— Наверное, я не заметила осколок, – Марни смотрела в пол. – Совсем малюсенький. Я почувствовала, как он впился в ногу.

Я наклонил голову набок, чтобы разглядеть пол, но не увидел никаких осколков бутылки Роба, только старый линолеум с провалами и вмятинами там, где доски под ним подгнили. На одном участке узор на линолеуме совсем стерся из-за задней двери, которая постоянно по нему ерзала.

— Давай посмотрим, – сказал Роб, и мы уселись у кухонного стола со всеми этими бумагами и карандашами, с кипой листов, где было написано про убытки, и Роб положил ступню жены себе на колени. – Ничего нет, – сказал он.

Я клюнул розовый, как червяк, кончик карандаша, но тот оказался совсем невкусным.

— Я его чувствую, – возразила Марни.

Роб стер кровь и потянул ногу жены к свету.

— Ой! Слушай, она в эту сторону не гнется!

Марни сдвинулась, и Роб снова вгляделся в ранку. Снова вытер кровь.

— Не на что там смотреть, Марни. Никаких осколков нет.

— Но мне больно.

— К утру все пройдет. И, кстати, почему ты не в постели? Второй час ночи.

— Попить хотелось.

Телефон рядом с ней на столе мигал, отмечая появление новых лайков.

— Попить, – проговорил Роб, беря его в руки. На экране светилась фотография, где я вверх ногами свисаю с бельевой веревки. – «Ах, Тама, – прочитал он, – пожалуйста, прилетай в Сидней знакомиться, у нас есть свободная спальня и много вкусняшек. Тама, ждем тебя в Веллингтоне, посмотришь на наши красивые прищепки. Тама, ты каждый день заставляешь меня улыбнуться. Тама, так и виси, пока не высохнешь. Тама, привет из Ванкувера. Пожалуйста, клонируйте эту птицу, мне нужен собственный Тама. Я бы такого взял. Дайте двух, пусть разговаривают между собой. Таму в президенты! Голосуйте за Таму».