Книга Пламя моей души, страница 216 – Елена Счастная

Как узнал Леден, что ребёнок его Елицу мучает, хотел уж и лекарку какую умелую позвать, чтобы избавила её от дитя. Да она запретила даже челядь гонять за делом таким непотребным. Он долго гневился: на неё, что не сказала раньше. На себя, за то, что до такого довёл. За проклятие своё, которое не разрушить.

И Морану клял. Так, что страшно становилось: осерчает та и погубит вконец, не проснётся он после сна очередного, что стали мучить его чаще. Но он всегда возвращался. Выждав день, приходил к Елице, распугивая всех челядинок, что были в тот миг в её горнице. И любил её исступленно, нежно, держа в руках, словно перо, которое смять боится силой своего желания.

Тогда ей становилось легче. Тогда она наполнялась опять силой и начинала верить сызнова, что ребёнка всё ж выносит.

Да к весне, будто мало бед, пришла весть из Логоста: Зимава в родах умерла. Оставила после себя сына, велев назвать его Эрваром. В глазах потемнело от того. И скрутил Елицу недуг сильный, из которого она выбраться не могла седмицу целую. Только цеплялась в бреду за голос Ледена, который всегда слышался рядом. Ничто ей не было нужно в те муторные дни — только он.

Но всё это вмиг закончилось. Казалось, длилось-тянулось бесконечно долго. И конца и края не будет этому мучению, этому страху извечному — не пережить ещё один день. А вот ведь — пережила. И держала теперь в неожиданно крепких руках своего сына.

Она уснула незаметно, чувствуя, как разомкнулись губы дитя на соске.

Пришла тьма, дарующая долгожданный отдых измученному телу. Окутала мягкой топью, словно болотом, нагретым жаром земным. И ничего не было больше вокруг — Елица покачивалась, плыла и отдалялась всё куда-то от того места, где быть должна. Страшно не было — только спокойно и безразлично.

Но засияло что-то в мутной выси, глубокой, бесконечной. Елица присмотрелась: то ли месяц вышел из-за облаков плотных, то ли застыл перед глазами серп начищенный, гладкий — одним взмахом перережет нить человеческой жизни.

— Забрать меня пришла? — шевельнула Елица губами.

Тихий смешок колыхнул серый туман, который почти невесомо трогал лицо, змеился меж прядей спутанных волос, проникал в ноздри.

— Нет, — бросила Морана, и мрак окружающий вдруг принял очертания женской фигуры. — Жить будешь долго, княгиня. Детей родишь. Не одного.

— Не переживу, — она усмехнулась горько. — Других — не смогу.

— Сможешь, — уверенно отрезала Богиня. — Увидела я достаточно. Узнала многое. Ты Ледену жизни дала больше, когда касалась его только, чем я, когда от смерти его берегла. За тебя держится. К тебе одной возвращается.

— Надолго ли? Твоей волей…

Снова качнулась мгла под спиной, мазнула холодом по коже. Елица взмахнула руками, боясь сверзиться с ненадёжного ложа в неведомую бездну.

— Отпускаю его. Совсем. Пусть живёт так, как сможет. Ни милости больше не будет ему моей, ни неволи.

И до того слова эти твёрдо прозвучали, словно гранитной плитой придавили. Осознанием странным, а оттого почти болезненным: неужели всё?

— Неужто не станешь больше терзать его? — не поверила было Елица.

Очертилась фигура Мораны яснее, словно приблизилась она, выплыла чуть больше из скрывающего её марева.

— Не стану. Но и всё, что дала ему — заберу. Потому что ты одарила его больше. А он — тебя. Из меня силы тянул, чтобы жила ты. Никогда такого не было, чтобы кто-то сумел сильнее Навьей воли стать.