Книга Пламя моей души, страница 56 – Елена Счастная

Подходящее для купания место сыскалось скоро: всего-то пришлось пройти по высокой траве, что буйно росла в тепле и сырости, перепрыгнуть через подтопленный овражек и пробраться через молодую можжевеловую поросль. Раскинулась перед ней тесная полянка, зато хорошо укрытая со всех сторон от ветра и взглядов чужих.

Сонно посвистывали в ветвях иволги, звенели комары, осмелев к вечеру да у воды. Елица распустила поясок и сложила понёву на земле. Огляделась ещё раз и скинула рубаху, оставаясь и вовсе нагой. Ничего, никто сюда не сунется — не знают ведь и поостерегутся. Она распустила косы одну за другой — уж больно хотелось пыль да пот из волос выполоскать — и, медленно ступая по усыпанной старой хвоей траве, дошла до воды. Ступила на самую мель и замерла, тихо зашипев от того, какой неожиданно прохладной оказалась Яруна. Видно, питали её многие студенцы, не давая нагреться даже под щедрым нынче Дажьбожьим оком. Привыкнув, Елица пошла дальше, покрываясь гусиной кожей, вздрагивая и отгоняя мысли повернуть назад. Но как окутала вода живот, почти обжигая, она выдохнула и окунулась до шеи. Сразу стало хорошо. Яруна приняла её, точно дочь свою. Подхватила, обласкала. Рассыпались в стороны блестящими в закатном свете иглами мальки, щекоча руки и бока. Елица встала, упираясь самыми кончиками пальцев в слегка тинистое дно, и откинула голову, погружая волосы в воду. Ещё немного поплавав вдоль берега, она повернула назад. Вышла — и словно родилась только что — такая лёгкость наполнила всё тело. Наспех обтеревшись рушником, Елица натянула липнущую к телу чистую рубаху, достала из кошеля гребень резной и уселась на мягкую травку — влажные волосы расчёсывать. После принялась сплетать их в косы нетугие, чтобы и сохли понемногу, и не мешались. Распутывала она прядь за прядью, глядя в гаснущую вместе с вечерней зарёй даль, и сама не заметила, как напевать стала одну из песенок девичьих, что не раз затягивали они вместе с Веселиной в беседе на посиделках. Растекалась оттого горечь в груди, и сами собой подкатывали к глазам слёзы, да Елица гнала их — чего о былом вздыхать?

Она уже доплетала вторую косу, как вздрогнула слегка, заслышав будто бы тихий шорох в густых ивовых зарослях, что обрамляли тесную, словно обрывок платка, полянку. Замерла, насторожившись, но звук не повторился. Она обернулась, вытягивая шею: мелькнула как будто в переплетении ветвей светлая рубаха.

— Леден? — Елица привстала, даже забыв закончить косу.

Почему он? Она и сама себе ответить не могла. Скорее можно было подумать, что Чаян глядеть на неё придёт. Но в который раз срывалось имя младшего Светоярыча с губ раньше, чем Елица успевала о том подумать. Может, это и вовсе просто игра последних лучей светила на листве? А шорох — дыхание неспешного ветра? Никто ей не ответил, не прозвучало больше ни единого звука — только отголоски шума, что лился с недалёкого становища, метались тихим эхом — а больше ничего.

Решив больше здесь не задерживаться, Елица поднялась и вернулась в лагерь, уж не замечая обратного пути и того, как цепляются за влажную рубаху и волосы жадные ветки, как режет щиколотки острая трава. Подгоняемая смутной тревогой, от которой озноб по спине бегал пуще, чем от воды студёной, она едва не выкатилась на поляну, выдохнув с облегчением.