Книга Пламя моей души, страница 61 – Елена Счастная

Макуша с ответом не поторопился, быстро наминая кашу из миски: после работы самое важное — силы подкрепить. Все смотрели на него с ожиданием. Видно, и дочка его старшая могла о том рассказать, да она притихла совсем, сердито поглядывая на брата, который строго таращил на неё глаза, безмолвно веля молчать.

— Травница здешняя. Живёт там давно вместе с мужем молодым, в избушке, которая от тех жриц ей и досталась. Появилась она там, как прошёл пожар, — Елица от тех слов поёрзала даже, а староста коротко взглянул на неё. — А просле замуж вышла, как убрались с наших земель велеборцы после сечи давней, что ещё здесь случилась. Наши ходят к ней. Она снадобья хорошие делает. Хоть и странная сама немного. И травы она, говорят, собирать ходит как раз к тому капищу старому. Мол, силы там особые.

— Так, стало быть, она нас проводить может? — одним только тоном укорил его Чаян за молчание намеренное.

— Может, и может, — тот пожал плечами. — Говорю же, странная порой. С придурью.

— Все они, бабы, со своей придурью, — хмыкнул Леден, продолжая сжимать пальцы Елицы своими.

Да она тут же их высвободила — и княжич посмотрел на неё виновато. Вот, значит, как! И её, верно, с придурью считает. Но вспышка негодования быстро угасла.

— И далёко до неё добираться? — спросила мягко у Макуши — тот едва не поперхнулся, словно не ожидал, что гостья велеборская нынче вообще хоть слово скажет.

— Да меньше полудня, — улыбнулся вдруг. — Но вы всё равно у нас оставайтесь до утра. Негоже на ночь снова в путь трогаться.

И верно, пока сидели рядились да слово за словом у старосты вытягивали, уж и смеркаться начало. Мало какой путник решит в дорогу выйти вечером: недобрый для того час. Придётся оставаться в здешних гостинных избах, что стояли на окраине веси, где и положено. Да и отдых, верно, не помешает, а там кто его знает, что ждать будет, когда доберутся они всё ж до капища старого и страшного.

Трапезу закончили скоро. Добрались почти до околицы пешком, ведя лошадей в поводу. Княжичей то и дело окликали с разных дворов: видно, знавались они с местными хорошо. Особенно с парнями молодыми, такими же, как и они сами. Да только у знакомцев их — заметишь, коли и не захочешь даже — семьи у всех, посчитай, были. Выглядывали жёны пригожие, с кем это их мужья здороваются. И детишки пробегали, бывало. И оттого, верно, братья становились чем дальше, тем всё мрачнее. Переглядывались смурно, словно мысли друг друга в этот миг слышать могли. Им бы сейчас самим о семьях своих заботиться, жён ласковых обнимать, а так уж их судьба сложилась.

И Елица вдруг ощутила отчасти вину за то, что с ними случилось, хоть и не родилась в то время ещё, как проклятие на них обрушилось. Потому как кровь несла в себе отцовскую, того, кто Сердца их лишил — со злого умысла или нет — и той, которая кровных братьев рассорила.

Скоро устроились они в избах, таких же приземистых, врытых землю слегка — так, что из сеней приходилось в хоромину по невысокому всходу спускаться. Непривычно в них было, сыровато и прохладно — от дыхания земли, что держала их в своих объятиях. Вечером вышли Елица и Боянка прогуляться по веси, пока не стемнело ещё. Прошлись по сумрачным тропинкам за околицей, среди дворов небольших, теснящихся боками друг к другу: насиделись в телеге-то почти за два дня. Да и тепло так было, чуть влажно. Юлил ветер меж изб, меж лип высоких и тёмных, усыпанных мелкими, сладко пахнущими цветками. Проносился он, трогая подол — и пропадал в сосновой чаще. Раздавались кругом из каждого дома голоса. И почему-то хотелось, чтобы всё у этих людей, добрых и, несмотря ни на что, неунывающих, стало хорошо. Чтобы чуть полегчало им — хотя бы на душе.