Книга Пламя моей души, страница 75 – Елена Счастная

Елица почти не слышала её слов, что потонули вдруг в резком оклике издалека. Ткнулась боль под левую лопатку. Сначала коротко — на миг всего. Но вдруг разрослась, точно пламя по спине растеклось. Елица не удержала вскрика, дёрнулась, но стало лишь хуже.

Леден и хотел бы проснуться — да никак не мог. И причина-то была вовсе не в знакомом сне, которого нынче он и не видел, не во власти Мораны, что решила снова с ним поиграть-помучить. Он просто понимал, что лежит ещё на своём месте, в сеннике, где и заснул, и хочет встать, потому что утро уже наступило — и так тихо кругом, только в глубине леса вовсю заливаются звонкими трелями птицы, радуясь новому дню. Он слышал всё и понимал, но не мог пошевелиться, как будто застрял в собственном теле гвоздём ржавым, погнутым. И качалась в груди дурнота страшная, поднималась из кишок — и застывала в горле тошнотным порывом. Так можно и захлебнуться в собственной рвоте, пожалуй, если не проснуться вовремя.

И до того это было жуткое ощущение, будто он смотрел на себя со стороны, спокойно раскинувшегося на лежанке, заботливо постеленной хозяйкой. Словно уже покинула тело душа, только цепляется ещё неведомо зачем тонкими нитями за него, не веря, не желая уходить. Он и не верил. Что за напасть такая неведомая, коей ещё никогда с ним не случалось? Неужто настал тот срок, когда Морана не отпустит больше? Не даст понять, что делать дальше с тягой своей дикой к Елице, непривычной, слишком для него живой — аж душу заскорузлую на части рвёт. Нужно ли вставать на пути брата недвижимо, отстаивать ту, что в мыслях засела намертво, или отходить в сторону, не мешая их счастью, коли оба они того пожелают? Да тут ещё и Радим этот вырос, словно камень нежданный на дороге. Или корень коварный, сокрытый травой. Разобраться бы во всём, да нешто Богиня по-другому всё повелела закончить?

— Не вини меня, — голос гулкий и угрожающий обдал холодом только что вырытой могилы. — Другую вини, что опоила вас всех. Извести пожелала, в жертву принесть на мёртвом капище.

Он повернул бесплотную голову, пытаясь осмотреться в пустой темноте, что окружала его, обхватывала десятками стылых рук. Он всегда хотел видеть Морану, когда та говорила с ним. Боялся, видно, что нападёт из мрака и острый серп её вмиг перережет тонкую нить его жизни — а он не успеет воспротивиться, остановить. Хоть и знал, что не сможет всё равно. Но она не всегда желала показываться на глаза. Чаще всего приходилось слышать лишь голос её, который касался со всех сторон разом, точно ветер.

— Димина? Почему?

— Потому что жить она хочет. Молодость её прошла. Да встретила она, видишь, мужа юного и возжелала быть ему достойной женой. Отравило её душу сожжённое капище. Как сила его исказилась после ухода Сердца — так и она, вторая жрица, стала другой. И уходила ведь отсюда, но вернулась.

— Стало быть, не только меня она опоила? — Леден вновь попытался скинуть оковы наведённого сна, но ожидаемо не смог.

Морана вздохнула, и фигура её мелькнула бледным всполохом где-то рядом.

— Не только. Но тебя я могу выручить, а их — нет.

Ни тени сожаления в голосе. Ей только хорошо будет, коли станет сноп жизней перерезанных ещё толще.

— А Елица может?

Женщина словно от раздражения содрогнулась — отдалось оно во всём теле Ледена через связь их многолетнюю, которую он ощущал постоянно, словно цепи стальные на запястьях. Она замерла за спиной, коснулась её ладонь волос — почти по-матерински — а после скользнул по шее под затылком самый кончик острого и нестерпимо холодного серпа. Пробежалось покалывание вдоль хребта.