Книга Тот, кто вырезал моё сердце, страница 17 – Кассиан Маринер

Я допила отвар, поклонилась Шэню и пошла в мастерскую.

* * *

В мастерской было холодно и светло. Огромная черная балка лежала посреди зала, как поверженный дракон. Вчера я трудилась над ней шесть часов, но, подойдя ближе, я с ужасом поняла, что сделала ничтожно мало.

Я очистила от грубой коры и грязи лишь малую часть — примерно два локтя длины. Остальное бревно оставалось шершавым, мертвым, поглощающим свет.

«Три дня, — звучал в голове голос Хань Шуо. — Я хочу видеть свое отражение».

Это казалось невозможным.

Я вздохнула, закатала рукава и взяла в руки новый пучок сухой травы муцзэй — жесткого хвоща, который использовали вместо наждака. Работа началась. Шших-шших. Шших-шших.

Монотонность убивает разум. Сначала ты думаешь о чем-то: о прошлом, о еде, о том, как болят руки. Но потом мысли исчезают, остается только звук. Шорох травы о дерево, твое дыхание и стук сердца.

Я вошла в транс. Мои руки двигались сами по себе. Я чувствовала, как жесткие стебли хвоща сдирают микроскопические слои древесины, сглаживая неровности. Потом я брала горсть мельчайшего песка, смешанного с водой, и начинала тереть тряпкой.

К полудню мои пальцы свело судорогой. Кожа на подушечках стала тонкой, болезненной. Плечи горели огнем.

Я остановилась, чтобы вытереть пот со лба, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Хань Шуо стоял у своего стола. Он не смотрел на меня прямо, он изучал какой-то чертеж, но я знала — он видит каждое мое движение боковым зрением.

Сегодня он был одет в светло-серые одежды, волосы собраны в высокий узел, закрепленный простой деревянной шпилькой. Он выглядел... земным. Но стоило ему взять в руки инструмент, как воздух вокруг менялся. Я замерла, наблюдая за ним. Мне нужно было перевести дух, и я решила рискнуть.

Он работал над деталью для карниза. Это был брусок твердого тика. Хань Шуо взял долото. Обычный плотник ударяет киянкой по рукояти долота, вырубая куски. Хань Шуо работал иначе. Он держал долото как кисть каллиграфа. Он не бил по нему, а надавливал.

Я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях. Одно плавное, текучее движение, и с твердейшего дерева слетает стружка, закручиваясь в идеальный локон. Срез был гладким, блестящим, словно полированным.

Он не боролся с материалом, ведь знал, куда идут волокна, где они изгибаются, где у дерева был сучок сто лет назад. Он резал пространство, в котором дерево было лишним.

— Ты отдыхаешь, — его голос прорезал тишину, не громкий, но отчетливый.

Я вздрогнула и схватилась за тряпку.

— Нет, Мастер! Я... я смотрел на вашу технику.

Хань Шуо отложил долото и повернулся ко мне. Его золотые глаза сверкнули холодом.

— И что ты увидел?

— Вы не используете силу, — ответила я честно, забыв о страхе. — Вы используете вес и режете на выдохе, как лучник, выпускающий стрелу.

Он помолчал секунду. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

— Глазастый, — хмыкнул он. — Но глаза не заменят руки. Подойди.

Я подошла, вытирая грязные ладони о штаны. Сердце колотилось.

— Положи руку сюда, — он указал на брусок, который только что обрабатывал.

Я робко коснулась среза. Поверхность была теплой и невероятно гладкой как шелк, или как вода. Ни одной зазубрины.

— Чувствуешь? — спросил он. — Это тик. Капризное дерево. Если ты пойдешь против его воли, оно ощетинится. Если ты начнешь его пилить тупой пилой, оно закричит. Ты должен слышать этот крик до того, как коснешься его лезвием.