Книга Ртуть, страница 75 – Калли Харт

Я виновато взглянула на Рэна:

— Прости. Может, посидим в библиотеке попозже? Я… Мне…

— Я же говорил! – торжествующе пропел Кингфишер.

Рэнфис лишь сурово поджал губы, а затем кивнул мне в ответ:

— Конечно. Я тебя понимаю. Зайду за тобой через пару часов.

В отличие от всех остальных дверей во дворце эта была нормальной высоты. Обычная одинарная створка безо всяких финтифлюшек и причудливой резьбы. Просто деревянная дверь. Запертая на замо́к.

Я покосилась на Кингфишера, отважившись спросить:

— Может, постучим?

Уголки его рта дрогнули в надменной ухмылке.

— Ну конечно, постучим, – кивнул он так, будто услышал трогательное предложение от распоследней тупорылой овцы. И шарахнул в дверь ногой. Подошва тяжелого сапога врезалась в деревянную панель, и та разлетелась в щепы. – Тук-тук! – Кингфишер отступил в сторонку, сделав широкий шутовский жест – мол, прошу. – Мне кажется, никого нет дома.

— Я первая не пойду. А вдруг кузница охраняется… чем-то… не знаю… может, магией?

Кингфишер картинно прижал ладонь ко рту и вытаращил глаза:

— Магией?! О нет! Только не это!

— Засранец, – буркнула я, не сдержавшись.

— Ссыкуха. Нет там никакой магии.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда. Магия – это я. Иными словами, я сам – волшебство в чистом виде.

— И что же в тебе волшебного?

— Все. – Он шагнул в дверной проем. – Волшебный взгляд. Волшебный меч. Волшебный характер…

— Говенный у тебя характер, – снова ляпнула я, прежде чем успела прикусить язык. У меня это с детства – становлюсь чересчур болтливой, когда нервничаю. Насколько я успела узнать этого мужчину, буквально ничто в нем не располагало к общению на уровне «подразни меня и посмотри, что будет». Я стиснула зубы, проклиная себя за несдержанность, и, уставившись в пол, последовала за Кингфишером. Но он не отреагировал на оскорбление, и тогда я все-таки решилась вскинуть взгляд…

Пять преисподних!

Возможно, когда-то в этом дворце и была кузница, но теперь от нее мало что осталось. Голые каменные стены покрывал иней. Верстак и скамьи были увиты виноградными лозами, такими темными, что казались черными, а вокруг них росли бледно-голубые, лиловые и розовые цветы причудливой, непривычной для меня формы, похожие на перевернутые гардами вверх кинжалы. Огромное множество других цветов, а также вьющихся, ползучих и прочих неведомых растений тянулись по полу и стенам в дальнем конце большого, похожего на пещеру помещения к широкому окну, стремясь отвоевать себе солнечное местечко. Самые толстые стебли, пробив стекло, выползали наружу. Все свободное от растений пространство на полу было засыпано осколками от бутылок, пузырьков, колб, мензурок, чаш и флаконов, словно кто-то в ярости прошелся по мастерской, уничтожив все оборудование.

Над металлическим инструментарием хорошо потрудилась ржавчина – она деловито доедала щипцы, клещи, кувалды и молоты. Но и этого ей было мало – наковальня рядом с растрескавшейся эмалированной лоханью для воды пребывала в таком плачевном состоянии, что у меня на глазах от нее отваливались здоровенные рыжие хлопья. А кузнечный горн… О боги, что творилось с горном! Огромный открытый очаг был хорош, нет смысла отрицать. Настолько хорош, что целое семейство каких-то пушистых животных свило в нем гнездо. Оккупанты, похоже, отлучились по делам, оставив в память о себе клочья меха, или же попросту разбежались, когда Кингфишер высадил дверь. Система вентиляции здесь тоже была предусмотрена: над горном в крыше зияла здоровенная прореха.