Книга Проклятие фэйри, страница 55 – Анна Айдарова

Декабрь подходил к концу с такими морозами, каких я не помнила даже в Нортумбрии. И в ночных наших поездках ветер резал лицо так, будто кто-то невидимый и злой полосовал мою кожу тонким лезвием. И никуда было не скрыться. И снег под копытами моей лошадки скрипел — противно, зубы сводило от этого звука. Я куталась в свою тонкую для морозной зимы куртку, в шарф, который Лора когда-то подарила, плотнее старалась запахнуть меховой эльфийский плащ — бесполезно. Холод пробирался всё равно, и ничто не могло его сдержать. Сквозь ткань, сквозь шерсть, сквозь мех. Он забирался под одежду, лип к позвоночнику, сжимал рёбра до боли.

Я мёрзла. Каждый раз. Каждую ночь охоты.

Хозяин не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он упорно направлял своего коня вперёд, в темноту, и свора растворялась в снежной мгле. Псы бесшумно скользили по обе стороны от нас — серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели тем же холодным белым огнём, что и звёзды над головой.

Охота была всегда одинаковой. И всегда разной.

Мы выезжали затемно. Ан Тирн не объяснял, куда и зачем. Просто бросал: «Одевайся», — и я покорно шла выполнять приказ. Садилась в седло, старалась укутаться как можно теплее, старалась не стучать зубами слишком громко.

Псы вели. Они чуяли добычу за много миль — живых людей, которые задолжали королеве. Тех, кто заключил сделку и не заплатил. Тех, кто думал, что спрячется. Тех, кто надеялся, что о нём забудут. Тех, кто просто оказался в неподходящее время на пути охоты.

Меривель не забывала ни о ком.

Мы находили их в деревнях, в лесах, иногда — прямо на дорогах. Эйрнан останавливался, смотрел. Псы замирали. И тогда он поднимал руку — и свора срывалась.

Я научилась не видеть. Так было куда легче.

В самую первую охоту господин не позволил мне смотреть на то, как свора загоняет души. Потом наступила пора узнать. Я помню — я пыталась отвернуться. Но бесполезно. Звуки всё равно проникали сквозь любые препятствия, сквозь меня. Крики. И то странное, страшное тонкое пение, которое издавали псы, когда забирали очередную душу.

Теперь я просто смотрела в спину Эйрнану. Он сидел в седле прямо, неподвижно, как изваяние. Никогда не оборачивался. Никогда не комментировал. Когда псы возвращались — сытые, отяжелевшие, поющие твари, сотканные из тумана — он разворачивал коня и ехал обратно. Молча.

Иногда мне казалось, что я слышу, как он считает. Одна душа. Вторая. Третья. Считает и запоминает. Чтобы потом, в тишине своей комнаты, пережить их смерть снова и снова.

В одну из последних охот мы задержались дольше обычного.

Псы взяли след в лесу, но добыча уходила — петляла, запутывала, пряталась в оврагах. Эйрнан бросил поводья, приказал мне ждать и ушёл в темноту.

Я осталась одна.

Ветер выл, снег летел в лицо. Лошадь подо мной переступала, нервничала, чувствуя что-то, чего не чувствовала я. Я гладила её по шее, шептала на ухо успокаивающие слова — лишь бы не слышать, как стучит моё собственное сердце.

Мой хозяин вернулся через час. Один. Свора ликовала где-то неподалеку.

— Едем, — сказал он. И не добавил ничего.

Мы возвращались. Я смотрела ему в спину. На снег, который оседал на его плечах, на волосах, на гриве коня. И вдруг поняла: он не просто молчит сегодня. Он пуст, выпотрошен до последнего.